Хочешь посмотреть фотоальбомы? Нажимай на меня - откроется фотогалерея...

Рассказы и повести Евгения Константинова

События развиваются вокруг рыбалки

Дополнительная информация к форуму
Размещенные в сообщениях ссылки на любой материал, который можно скачать и использовать для работы в любом софте, необходимо в обязательном порядке сопровождать тегом [ spoil_zakon][ /spoil_zakon]. Не надо давать повод сомневаться в законности на нашем форуме.


    Рассказы и повести Евгения Константинова

Сообщение Автор Di_Mok 26 ноя 2010, 04:09

Решил поделится рассказами Евгения Константинова. Чтиво очень увлекательное. События развиваются вокруг рыбалки, но без упора на рыболовные ньюансы. Так, что, думаю, заинтересует не только рыбаков. Кроме того, на фоне надоевшей литературной попсы, выглядят они очень оригинально.
У рассказов мистическое направление, и многие довольно жутковатые. Если кто-то хватается за корвалол по любому поводу, лучше не читать. Но чертовски интересно. Чесслово.

Криминальный клев

Часть первая
Щучье племя


После открытия спойлера в самом низу всей информации останется дополнительная кнопочка для его закрытия
– Долго еще идти?
– Что, запарился?
– Не запарился. Мне такая прогулочка – в удовольствие. Просто опасаюсь, что улов обратно не дотащим, – Виктор, улыбаясь, обернулся к Славе. – Говоришь, наловим окуня?
– Наловим.
Они уже минут сорок шли через лес по затвердевшей после первых морозов тропинке. Один из них нес пешню, другой – коловорот, у каждого на плече был рыболовный ящик.
– И щука в том пруду водится? – снова обернулся Виктор.
– Щука в пруду есть, могу зуб дать, – Слава ковырнул ногтем большого пальца один из передних зубов. – Вот будет ли она брать на жерлицы, не знаю. Я же тебе рассказывал, что ни разу там не ловил. Раньше местные чужих рыбаков к пруду вообще не подпускали.
– Почему?
– Прогоняли, и все. Тому, кто пытался права качать, морду били. Деревенские, сам знаешь, народ ушлый.
– А теперь что же? – Виктор непроизвольно замедлил шаг.
– Иди-иди, – подтолкнул его Слава. – Теперь в деревне Раево, считай, никого не осталось. Кто помер, кого посадили, кто переехал. Так что мы там себя королями будем чувствовать. Тем более и я, можно сказать, почти свой. Родная бабуля в этой деревне всю жизнь прожила. И дядька мой там обитает - работает электриком на ферме в соседней деревне.
– Сразу так бы и сказал, – успокоился Виктор. – А то пугаешь – “морду могут набить”.
– В любом случае, пойманную рыбу тут же убираем в ящики, чтобы не светиться. Вон, кстати, и Раево.
Выйдя из леса, рыбаки остановились на краю заснеженного поля, за которым виднелось десятка два стареньких бревенчатых домов. Переведя дух, они поспешили к конечной цели своего пути – небольшому проточному прудику, расположенному в самом центре деревни. Постоянный уровень воды в нем поддерживался благодаря сооруженной со знанием дела плотине.
Прежде чем ступить на лед, Слава пробил пешней лунку и, убедившись в достаточной его толщине, смело заскользил по темной поверхности. Чтобы лучше сориентироваться, где начать ловлю, он принялся за поиск старых лунок, но вскоре понял, что гладь льда еще никем не была тронута.
– Ты хоть можешь сказать, где здесь глубоко, а где мелко? – спросил Виктор, собирая коловорот.
– Везде пробовать надо. По всему пруду лунок наделаем и будем рыбу искать.
В течение получаса пешней и коловоротом они долбили и сверлили лунки, пока в конец не упрели.
– Хорош, – наконец объявил Слава, тяжело дыша. – Здесь, верховье, и начнем.
Они достали удочки, опустили мормышки в лунки. И только теперь обратили внимание на спокойную умиротворенную тишину вокруг.
Собственно и шуметь-то было некому и нечем. Морозец не очень-то располагал к щебетанию лесных пичуг. До ближайшего шоссе – километров пять. Железная дорога – еще дальше. Во всей деревушке дымилось всего две-три печные трубы, и хозяева этих домов ничем больше не выдавали своего существования.
– Слав, – прошептал Виктор, – мы, наверное, пока лунки ковыряли, последнюю рыбу расшугали.
– Значит, надо подождать, пока все успокоится, – так же шепотом ответил Слава.
– Подождем, – вздохнул Виктор. – А вообще-то здесь благодать. Лес рядом, воздух – свежайший, тишина, безлюдье, если еще и рыба клевать будет, то лучшего и желать нельзя. Не понимаю, почему ты с семьей сюда на лето не приезжаешь?
– Мы все больше на юга привыкли ездить, на море.
– Делать вам нечего. Какой юг может сравниться с Подмосковьем!
– Я это каждый год пытаюсь доказать своей жене. Но – бесполезняк.
– Бабы есть бабы. Ничего они не понимают в отдыхе.
– Точно. – Слава выбрал леску, проверил мотыля и перешел к другой лунке. Кивок удочки сразу дрогнул. – Оп! – подсек он, но лишь на мгновение почувствовал тяжесть. Рыба сошла.
– У меня поклевочка была, – сообщил он другу, насаживая свежего мотыля.
– Шутите! – оживился Виктор и незамедлительно переместился к соседней лунке.
– Еще поклевка, – Слава снова подсек, на этот раз удачно. И вот уже на льду запрыгал золотисто-зеленый стограммовый окунек.
– Красавец-то, какой! Завидую, – завосхищался Виктор.
– Оп! – Слава поймал еще одного окуня. И еще одного. Все стандартные – размер в размер.
Наконец и Виктор дождался поклевки. Он подсек окунька покрупнее, выводил его аккуратно, держа тонкую леску кончиками пальцев, пружинисто реагируя на каждый рывок рыбы.
– Такая ловля мне нравится, – сказал он, вытаскивая из лунки приличного “горбача”.
– Эть, щучье племя, – неожиданно услышали рыбаки за спиной. – Кто это на наш Богом забытый пруд пожаловал?
Они обернулись и увидели небольшого роста мужичка в валенках без галош, ватных штанах, телогрейке и вязаной шапке, из-под которой выбился седой чуб. Вид у мужика был насупленный, если не сказать – сердитый.
– Дядя Гриня, ты ли это? – с трудом узнал Слава своего двоюродного дядю и встал, чтобы пожать ему руку или даже обняться.
– Здорово, Славик, – суховато ответил тот на рукопожатие, после чего ни о каких обниманиях и речи быть не могло. Затем молча кивнул Виктору.
Слава припомнил, что в последний раз они виделись в позапрошлую зиму на похоронах жены Грини – Любы. За два года тот прямо-таки состарился. Усох, помрачнел, особенно поразила Славу преждевременная седина дяди.
– Я смотрю, ты в настоящего деда превратился в своей глуши. Как здоровьеце-то?
– Что мне на здоровье жаловаться? Другие пусть жалуются, – невесело как-то сказал Гриня, ущипнув себя за кончик носа. – А вы, говоришь, рыбку надумали половить?
– Ага. Я же не забыл, как ты все хвалился, что таскал здесь щук, и окуней. Вот и решил навестить родные места. И друга с собой притащил.
– Какие щуки! – замахал руками Гриня. – Окстись! Перевелись они здесь давно.
– Как же они перевелись? Замор что ли был? – Недоверчиво спросил Слава. – Темнишь ты что-то.
– Ушли все. Плотину по весне прорвало, и все щучье племя в речку ушло, – затараторил Гриня. – Окушок остался. Вот вы окушка и ловите. А еще лучше на Богачевский пруд ступайте, там рыбы много.
– Дядя Гриня, куда ж ты нас посылаешь? – укоризненно покачал головой Слава. – Сам всегда говорил, что в Богачево мелочь одна водится, что несерьезная там ловля.
– Да я...
– Никуда мы отсюда не пойдем, – перебил Слава, усаживаясь на ящик и опуская мормышку в лунку. – Если такой окунь брать будет, – показал он на пойманную рыбу, – нас это вполне устроит.
– Про что я и толкую. Окушка и ловите на мормышечку. А щучьего племени здесь нет. Нету! Перевелось все.
– Отстань ты от нас со своими щуками, – отмахнулся Слава. – Сам-то когда в последний раз рыбу ловил?
Гриня почему-то вздрогнул и, прищурившись, посмотрел на Славу.
– По весне и ловил. Ты, наверное, знаешь, что Палыч помер?
– Знаю. Убили его.
– Во-во, щучье племя, в тот день я как раз и ловил.
– За что убили-то? – спросил Виктор, до этого молчавший.
– Видать, было за что. – Гриня снова несколько раз щипнул себя за кончик носа.
– Убийцу так и не нашли?
– Разве его найдешь, если ни следов, ни улик не осталось.
– Кому Палыч мог помешать? – пожал плечами Слава. – Может, на маньяка нарвался?
– Может на маньяка, а может, и помешал кому, – сказал Гриня устало. – Ладно, пойду домой.
– Бери удочки, да подтягивайся к нам, вместе половим, – предложил Слава.
– Нет, – замотал тот головой. Ни к чему мне это занятие. – И, отвернувшись, пошел прочь.
– Странный какой-то дядя твой, – сказал Виктор, глядя ему вслед.
– Раньше он совсем другим был, – согласился Слава. – После смерти жены сдал сильно. А насчет исчезнувшей щуки мозги нам пудрил. И про плотину врал. Ее и восстановить было бы некому, если б прорвало.
– Что он, щуки для нас пожалел? Тем более, сам сказал, что рыбалка ему ни к чему.
– Да мудрит он что-то. Когда-то самым заядлым рыбаком в деревне считался. – Слава снял с крючка очередного окуня. И вскоре участившиеся поклевки заставили его на время забыть о дяде.

* * *

Вернувшись в дом, Гриня разулся, скинул шапку и со стоном повалился лицом вниз на диван.
Почему-то он был уверен, что по перволедью пруд посетит только один рыбак. Сам он всегда любил рыбачить в одиночестве и, возможно, поэтому ошибся в расчетах. На замерзший пруд приехали двое. К тому же среди них оказался Славик, его единственный племянник, которого Гриня ни за что не желал подвергать даже малейшей опасности.
Хотя он и предупредил ребят о том, что щуку ловить бессмысленно, они могли начать блеснить окуня. Не исключено, что какой-нибудь ошалевший щуренок позарится на эту приманку, и одному из двоих “повезет” его выловить. Что делать ему, Грине, в таком случае? Господи, что делать?
Он вспомнил, с чего все началось...
Однажды погожим майским утром Гриня услышал хлопок выстрела со стороны дальнего леса, где из небольшого болотца брал начало ручей, впадающий в деревенский пруд. Кто-то явно браконьерничал, охотясь или на утку, иногда там пролетающую, или на щуку, поднявшуюся вверх по ручью на нерест. Как ревностный хранитель окрестных угодий, Гриня, прихватив топор, побежал выяснять, не чужой ли кто “обнаглел в корягу” и посмел появиться здесь с ружьем, да еще и стрелять.
Тогда он не придал значения переполоху в соседнем доме. Услыхав женские вопли, подумал, что его дружок Либоха ни свет, ни заря начал обычные разборки с женой. Но Либоху он увидел при подходе к болотцу. Из-за весеннего паводка под водой оказалась большая часть луга. Здесь-то, на прогреваемом солнцем мелководье, из года в год нерестились щуки. И сейчас одну из них Либоха суетливо разделывал на пригорке. Одностволка, из которой щука была застрелена, лежала рядом.
Гриня не уважал такой способ добычи. Заколоть рыбу острогой - куда ни шло. Еще лучше поймать в “экран” – небольшую квадратную сетку с деревянной планкой сверху и металлическим прутом снизу, или же по первому льду - на блесну. Но только не убивать из ружья.
Либоха успел опорожнить щучье брюхо, наполнив желто-красной икрой большой целлофановый пакет, и теперь тужился, отрезая ей голову.
– Ты что, Либоха, все щучье племя извести хочешь? – спросил Гриня. Тот дернулся и потянулся было к ружью, но, узнав соседа, успокоился.
– А, Гриня, привет. Ты когда-нибудь видел эдаких крокодилов? – Наконец-то отрезав голову, он поднялся и пнул щуку ногой. Таких крупных экземпляров Гриня действительно и сам никогда не ловил, и не слышал, чтобы добывал кто-нибудь из местных. Даже обезглавленная, без икры и внутренностей, щука поражала своими размерами. Она и цвета была необычного - скорее золотистого, чем темно-зеленого.
– Да, здоровенную, ты маманьку загубил, – согласился он. – А икры-то сколько!
– Ага, – довольно засмеялся Либоха, смывая с рук сгустки щучьей крови. – Представляешь, каких котлетищ моя баба наготовит! Приходи вечером, мои котлеты – твоя самогоночка.
Но в тот вечер поесть щучьих котлет им не пришлось. Вернувшись в деревню, они увидали в окружении толпы бабу Маню – Либохину тещу. С кулаками и проклятиями набросилась она на ничего не понимающего Либоху, крича, что он изверг и убийца, пророча гореть ему в аду и так далее. Только когда ее оттащили от зятя, а его, растерянного и злого, увели в дом, Гриня узнал, что примерно час назад жену Либохи нашли мертвой. Она лежала посередине комнаты со страшной огнестрельной раной в спине, и выходило, что убить ее мог только муж из своего ружья.
Ошеломленный Гриня пытался рассказать, что в то время Либохи дома быть не могло, так как охотился у дальнего леса. Но его никто не слушал. Все удивлялись жестокости Либохи, делали различные предположения о том, как он будет оправдываться, и что ему теперь грозит. Вскоре Гриня и сам начал сомневаться в невиновности соседа и пришел к выводу, что, возможно, застрелив жену, тот убежал на охоту, чтобы создать себе алиби. Уже ночью, напившись-таки самогонки, он окончательно убедил себя, что все действительно так и произошло.
Либоху увезла милиция, жену его похоронили по всем правилам на деревенском кладбище, а еще через день померла баба Маня. Оступившись на крыльце дома, она упала и разбила затылок об одну из ступенек. Гриня здоровался с ней утром, когда отправлялся на рыбалку с “экранами”. В тот день он расставил эти нехитрые приспособления на поворотах ручья и до обеда поймал пару десятков окуней и одну неплохую щучку.
Со дня похорон бабы Мани не прошло и недели, как деревня узнала о гибели Сашки Будимова – молодого симпатичного парня, совсем недавно женившегося. Тело его с размозженной головой обнаружили недалеко от автобусной остановки, куда он направился утром, чтобы ехать на работу. Кто и зачем совершил это преступление, осталось тайной.
Третьи похороны в течение десяти дней сказались на настроении жителей Раево. люди ходили притихшие, словно пришибленные, стараясь не смотреть в глаза друг другу. Сам Гриня не мог отделаться от чувства причастности к случившимся трагедиям, старался уверить себя, что никак не мог повлиять на эти смерти. Но тревожное, необъяснимое чувство вины не проходило.
Сорок лет прожил Григорий Филиппов в родном Раево. Еще в детстве из-за фамилии и маленького роста прилипло к нему прозвище Пупок-Филиппок, за что он обижался до слез и втихую ненавидел взрослых, подсмеивающихся над ним, а со сверстниками дрался, хотя почти всегда бывал бит. Наверное, поэтому и не дружил он ни с кем, зато всей душой любил природу и никогда не скучал, гуляя в одиночестве по окрестным лесам, собирая грибы и ягоды, ставя капканы на кротов и петли на зайцев. Особенно нравилось ему ловить рыбу в Раевском пруду и в речке, из него вытекающей.
Деревенские уважали рыбалку, свой пруд берегли, чистили, из года в год поправляли плотину и чужакам ловить в нем не разрешали. В пруду водились карась, окунь, щука и даже карп. Если кто-то умудрялся выловить что-то солидное, вся деревня узнавала об этом, и удачливый рыболов долго ходил в героях.
Для Грини рыбалка была не просто увлечением. С удочкой в руках он чувствовал себя на равных со всеми, а когда случалось обловить маститых рыбаков – и выше, удачливее, счастливее всех. Везло ему постоянно. И летом, и зимой – никогда не возвращался он домой без улова и частенько мог похвастать такими крупными экземплярами, что остальным рыбакам оставалось лишь завидовать.
На пруду никто не вспоминал его обидное прозвище, а дедки даже, наоборот, величали Григорием. Глядя на взрослых, и сверстники стали относиться к нему иначе и по-приятельски называли Гриней, а Пупком-Филиппком – только за глаза.
Из-за любви к природе, к родному пруду не покинул Гриня Раево после окончания школы и службы в армии, как многие его товарищи. Устроился работать электриком в Богачево и из той же деревни взял себе в жены красавицу Любашу. И хоть не могла она рожать детей после неудачного аборта, сделанного еще до встречи с будущим мужем, прожили Филипповы семнадцать лет без скандалов, в согласии и мире.
И вот теперь Гриня чувствовал, что вокруг происходит что-то неладное, что спокойная жизнь его нарушена, но как с этим быть, он не знал и, как все в деревне, ходил хмурый и неразговорчивый.
Даже приехавший погостить на выходные брат жены Андрюха не смог развеять его мрачное настроение во время затянувшейся вечерней пьянки. На следующее утро родственник утащил Гриню на рыбалку. Они расставили “экраны” в ручье, и после первой же проверки в одном из них Гриня обнаружил застрявшую полуторакилограммовую щуку. Он выпутал ее из сетки и чуть было не упустил, когда скользкая рыба, вывернувшись, запрыгала к воде. Еле успел прижать ее коленом к земле и отшвырнул подальше на сухое место.
Обычно, чтобы поменьше возиться с только что выловленными щуками, Гриня оглушал их, ударяя по голове чем-нибудь тяжелым. Вот и тогда он подобрал увесистую палку и уже размахнулся, чтобы убить рыбу, как вдруг увидел, словно наяву, окровавленный затылок бабы Мани и размозженную голову Сашки Будимова. вспомнил он, что встречал покойных за несколько часов до их гибели. Что как раз в те дни он ходил рыбачить, вылавливал щук и, не раздумывая, убивал их. Точно наносил несколько ударов палкой, в кровь разбивая головы подводных хищниц и равнодушно наблюдал за последними судорогами своих жертв. Еще он вспомнил страшную рану в спине женщины и застреленную ее мужем гигантскую щуку – “маманьку”, растерянное лицо Либохи и свои сомнения в его виновности.
Гриня сопоставил смерти рыб и людей и ужаснулся мелькнувшей догадке. Три щуки были добыты им и Либохой с начала нереста, и три жителя деревни безвременно ушли из жизни. Случайно ли такое совпадение? Возможно ли, убив рыбу, умертвить и человека? Если да, то не исключено, что опусти он сейчас палку на щучью голову, и кто-то, если не он сам, скорчится от боли, а может, умрет.
Но нет же, это абсурд! Ни о чем таком он и слыхать не слыхивал. Правда, совсем недавно, глядя на огромную Либохину щуку, он думал примерно так же, что, мол, быть такого не может. Неужели с той “маманьки” и началось возмездие щучьего племени людям? Но кто поверит в такую нелепицу!
Тем не менее, Гриня щуку убивать не стал. Он завернул ее в тряпичный мешочек и, от греха подальше, убрал в рюкзак. Если бы знал он тогда, что предположения его действительно были верны...
Андрюха умер примерно через час. Он почувствовал недомогание и, ругая себя за то, что, проснувшись, не опохмелился, а Гриню – что не догадался прихватить на рыбалку бутылочку, пошел домой “подлечиться”. Люба рассказывала потом, как брат, задыхаясь, словно после быстрого бега, ввалился в дом и, усевшись за стол, потребовал срочно налить ему стакан самогонки. Она подал ему закупоренную бутылку и, обозвав алкашом, ушла во двор хлопотать по хозяйству. Вернувшись, она увидела мертвого Андрюху, лежащего под столом с прижатыми к горлу руками. Опохмелиться он так и не успел.
Потрясенный Гриня больше не сомневался в прямой связи между гибелью щуки и человека. “Это я убил Андрюху, – раз за разом повторял он про себя. – Он задохнулся, и, значит, умер той же смертью, что и щука, пойманная мной. Отпусти я проклятую рыбину, и Андрюха остался бы жив, пил бы сейчас ос мной самогоночку, рассказывал анекдоты. Получается, что и Сашка Будимов, и баба Маня не живут больше потому, что были последними, с кем я общался до того, как поймал и убил щук. Но ведь я никогда не желал смерти людям, будь оно все проклято!”
Ни за что не согласился бы Гриня вновь пережить тот траурный май - столько выстрадал он тогда из-за своего открытия. Деревенский пруд, такой любимый раньше, стал для него теперь запретным. За все лето Гриня ни разу в нем не искупался. Да и выходить на берег пруда старался как можно реже, а о том, чтобы половить рыбку, и думать не смел.
Однако все лето и осень он помнил о существовании других рыбаков, которые могли появиться здесь без его ведома. Поэтому, когда в конце ноября на только-только заледеневшей поверхности пруда Гриня увидел какого-то мужика с пешней в руках, он наспех оделся и выскочил на улицу, чтобы разобраться с непрошенным гостем.
Но какое он имел право прогонять давнишнего своего приятеля - Женьку Симагина, который успел уже надолбить лунок и расставить жерлицы и который встретил его с распростертыми объятиями, сразу предложив выпить по маленькой за успех первой рыбалки в сезоне. К тому знал Гриня, что Симагин ни за что его не послушается, какие бы доводы ни проводил он, прося уйти с пруда. Лезть же в драку с этим бугаем, обрекая себя на неизбежное избиение, не имело смысла.
Он был вынужден выпить, меньше всего желая Симагину успеха. Когда, закусив всего лишь черным хлебом и крохотным кусочком сала, они выпили еще и еще, у слегка захмелевшего Грини появилась надежда, что теперь его приятелю станет не до рыбалки. Но тот отложил недопитую бутылку и, очень быстро наловив на мормышку мелких окуньков, оснастил ими жерлицы.
Гриня запаниковал. Понимая, что в любую секунду бойкого живца может заглотить щука, которая незамедлительно будет поймана, он не смог придумать ничего лучшего, как предложить “усугубить” оставшуюся водку и, дав Симагину денег, попросить его сбегать еще за одной бутылкой. Только во время отсутствия хозяина жерлиц можно было посрывать живцов с тройников или придавить их посильнее, чтобы подохли и не привлекали щуку. Не догадывающийся о таком подвохе Симагин вряд ли стал бы проверять жерлицы до окончания рыбалки, что Грине и было нужно.
За бутылкой Симагин отправился с ленцой, как бы делая одолжение надоедливому Грине, который доказал, что мог бы и сам сбегать к самогонщику Юре, да поругался с ним накануне и не желает его больше видеть. Останься рыбак на пруду, глядишь, и сохранил бы себе жизнь.
С нетерпением дожидался Гриня, когда Симагин скроется из вида, чтобы побыстрее осуществить задуманное. Но все произошел иначе, чем он рассчитывал. Пружина одной из жерлиц вдруг резко распрямилась, и маленький треугольник флажка, сигнализирующий, что где-то подо льдом живца схватила щука, затрепетал на ветру. Гриня понял, что опоздал. Словно загипнотизированный, он вытащил из ящика приятеля багорик, подошел к “горящему” флажку, опустился на колени и, зажав ускользающую в лунку леску, размашисто подсек. Тяжесть попавшейся рыбы не вызвала радости. Леску он выбирал машинально, совсем не обращая внимания на сопротивление хищницы. Когда щучья голова застряла в лунке, Гриня всадил заточенное жало багорика ей под жабры и рывком выбросил на лед...

* * *

В жестоком убийстве Симагина обвинили самогонщика Юру. Тот отрицал все и говорил, что Симагин появился у него в доме весь в кровище и, ничего не сказав, свалился замертво. Но кроме него больше некому нанести потерпевшему “рваную рану горла неустановленным колющим предметом”.
Следующей жертвой щучьего племени стал Игорь Мартусюк и, к несчастью, не только он. Гриня недолюбливал Игоря с детства и всегда надеялся, что Бог рано или поздно его накажет за многие подлости, им совершаемые. На 23-е февраля Игорь со своим закадычным дружком Палычем без приглашения заявились к нему домой, требуя угощения в честь праздничка. Гриня не прочь был выпить, обратись к нему по-людски, но не по-хамски. Чуть ли не с кулаками он вытолкал наглых гостей на улицу. А через полчаса окно в большой комнате разлетелось вдребезги от брошенного в него увесистого ледяного комка.
Гриня знал, чья это выходка, и решил отомстить Мартусюку. Впервые задумался он о том, чтобы использовать “тайну щучьего племени”, и составил план, оказавшимся очень простым в исполнении.
На следующий день затемно Гриня пришел к дому Мартусюка. Дождался, когда Игорь выйдет во двор, и, окликнув его, попросил в долг бутылку водки. Игорь рассмеялся в ответ и послал его куда подальше, что Грине, собственно, и было нужно. Огородами, увязая по пояс в сугробах, лишь бы никого не повстречать, добрался он до пруда, где накануне просверлил несколько лунок в самых уловистых местах. С удилищем, оснащенным блесной, Гриня забегал от лунки к лунке, ненадолго задерживаясь у каждой, и, в конце концов, небольшой щуренок стал ему наградой за усердие.
Сняв добычу с крючка, он бросил ее на лед. По его расчетам сейчас, как и всегда, Игорь Мартусюк должен был ехать на своем грузовике на газовую станцию. Без излишней суеты достал Гриня тесачок, которым осенью рубил капусту, и, примерившись, с размаху отсек рыбе голову.
Но не знал он, что в это самое время жена его Люба сидит в кабине рядом с Игорем. Что, одной рукой держа руль, другой привычно поглаживает ее по коленочке, рассказывая, как ее Пупок-Филиппок рано утром прибегал к нему рано утром за водкой. Что через пару километров Игорь с Любой, как обычно, собирались ненадолго задержаться в лесу...
Если бы только мог предвидеть Гриня, что, расправляясь с Игорем, он обрекает на смерть и свою дорогую Любашеньку!
И Мартусюк, и Люба сгорели в грузовике, врезавшемся на скорости в телеграфный столб. После похорон Гриня часто представлял себе их гибель. Представлял, как Любаша с ужасом видит голову водителя, вдруг отделившуюся от тела, и как, забрызганная его кровью, в панике безуспешно пытается открыть дверь мчащейся машины. Гриня любил жену, не зная или не желая знать о ее изменах. И он не переставал винить себя за страх и мучения, что пришлось ей испытать в последние минуты жизни.
С тех пор прошло больше года, и в Раево вновь узнали о загадочной смерти одного из жителей деревни. Гриня даже не стал выяснять подробности убийства, зная почти наверняка, что кто-нибудь наткнулся в лесу или в поле, через которое обычно ходил утром на работу его бывший одноклассник Палыч, на его окровавленный труп с тремя рваными ранами в спине.
Так оно и было на самом деле.
Накануне Палыч, на беду свою, предложил Грине сходить с острогами на щуку, которая вот-вот должна была начать нереститься. Гриня не стал его отговаривать и пообещал, что в ближайшую субботу они обязательно отправляется на промысел. А сам на следующее же утро поспешил в верховья пруда. Углядев вышедшую на мель щуку, он очень долго подкрадывался к ней на верный удар и сумел пронзить ржавыми зубьями старой остроги рыбье тело.
Первое время Гриня уверял себя, что был вынужден действовать именно так, что, вонзая острогу в щуку, а значит, и в Палыча, он спасал свою жизнь. Но шли дни, и он начал задумываться, можно ли было поступить иначе. Что, к примеру, мешало ему отговорить Палыча от этой затеи или хотя бы самому отказаться “идти на щуку”?
Конечно же, он боялся. Он давно стал бояться всех людей, видя в них своих возможных убийц: ведь любой из тех, с кем он встречался, мог взять в руку удочку, поймать щуку и тогда... Каждое утро просыпался он в страхе, что кто-то, помимо него, уже узнал “тайну щучьего племени”, разобрался что к чему, и в любую минуту готов использовать ее в своих целях.
Чем больше Гриня размышлял об этом, тем сильнее мучился. Снова и снова вспоминал он, как ударяет палкой по щучьим головам, и представлял, как падают с разбитыми затылками баба Маня и Сашка Будимов, как убирает он в рюкзак щуку и как задыхается Андрюха, как держится за разорванное горло Женька Симагин, как сгорают в кабине грузовика его Любашенька и обезглавленной Игорь Мартусюк, как погибает Палыч.
Летне-осенний сезон заканчивался, но ни один рыбак так и не посетил Раево. Гриня ждал зимы, того дня, когда мороз скует льдом проклятый пруд. Он был уверен, что кто-нибудь обязательно приедет сюда порыбачить. Он решил, что подойдет и заговорит с ним после того, как тот начнет ловлю. О чем? Может быть, попросит уйти с пруда и, если рыбак не поймет его, расскажет, какими смертями умирали в Раево люди на протяжении последних двух с половиной лет, а может быть, просто поздоровается и вернется домой.
И вот этот день наступил, но на лед приехали двое...

* * *

Виктор поймал трех маленьких окуньков и нацепил их на крючки жерлиц, которые расставил в наугад выбранных лунках. На успех он особо не рассчитывал. Место было незнакомое, тем более, Славин дядя утверждал, что щука здесь вся перевелась. Но, тем не менее, оставалась надежда, что живца может схватить крупный окунь.
Славу жерлицы не интересовали. Рыба бесперебойно брала на мормышку, и это его вполне устраивало. Не отвлекавшийся, в отличие от Виктора, на поиск живца, он успел до половины наполнить окунем свой рыболовный ящик.
Сейчас клев немного поутих, и рыбаки решили перекусить. Расположившись у одного из мостков для полоскания белья, они достали бутерброды, соленые огурцы, термос с горячим бульоном и бутылку водки. Первый тост Виктор произнес за удачно складывающуюся рыбалку. Он с аппетитом выпил и протянул руку за огурчиком, когда Слава, только поднесший стакан ко рту, кивнул в сторону жерлиц и спокойно сказал: “Горит”.
– Первая щука – моя! – обернувшись, закричал Виктор и, откусив пол-огурца, устремился к самой дальней жерлице, на выстрелившей пружине которой лениво раскачивался красный флажок. Слава же, всегда предпочитавший водку посмаковать и закусывать неторопливо, и сейчас не изменил своей привычке. Он всего пару раз откусил бутерброд с сыром, когда его друг ловко выхватил из лунки килограммовую щуку. Хищница глубоко заглотила живца, и Виктору пришлось с силой рвануть леску, чтобы извлечь из зубастой пасти окровавленный тройник.

* * *

Славе стало нехорошо. Только что все было так прекрасно, но вот уже тошнота подступила к горлу, закружилась голова, а через секунду его очень болезненно вырвало кровью. Саша едва успел развернуться, чтобы не забрызгать блевотиной разложенную закуску. При этом он потерял равновесие и завалился с ящика лед, сильно ударившись левой кистью о край мостка.
Виктор загоготал на весь водоем, думая, что друг всего-навсего поскользнулся. Однако Славе было не до смеха. Кое-как поднявшись, он снова уселся на ящик, плохо соображая, что с ним такое произошло.
– Ты, небось, упал в обморок от зависти, что я такую злодеищу хапнул? – весело спросил Виктор, небрежно бросив щуку на лед. Но, заметив, как побледневший Слава скривился, словно от боли, он забеспокоился. – Да что с тобой? Водка плохо пошла, что ли?
– Ага, – прохрипел Слава, вытирая рот дрожащей рукой. – Наверное, несвежая.
– Не может быть, – не поверил Виктор. – Она же “кристалловская”. – Налив себе полстакана, он подозрительно понюхал бесцветную жидкость. – Я выпил и до сих пор нормально себя чувствую. Ты чем закусывал?
– Вон, сыром, – Слава брезгливо покосился на недоеденный бутерброд.
– Все. Эту отраву больше не едим. – Виктор взял кусок черного хлеба с тремя узкими ломтиками сала и, зажмурившись, одним махом опорожнил стакан. – Отличная водка, – сказал он, поморщившись и тряхнув головой. – Рекомендую, Славик, выпей – полегчает.
– Не, я – пас.
– Зря, так быстрей бы оклемался.
– Пойду-ка я к Грине, прилягу там, – сказал Слава, вставая.
– Тебе что, действительно так плохо?
– Да, что-то совсем невмоготу.
– Ну... смотри, – сказал Виктор, растерянно соображая, чем помочь другу. – Тогда хоть бутылку с собой прихвати. И дядьку угостишь, и сам, может, подлечишься. Только я себе плескану еще немного.
– Ладно. Убери щуку в ящик, чтобы никто ее не увидел. – Взяв бутылку, Слава вяло побрел к дому дяди.

* * *

– Наловился? – хмуро встретил племянника Гриня.
Слава, без стука вошедший в комнату, снял шапку, выставил бутылку на стол и присел рядом с дядей на диван.
– Представляешь, дядя Гринь, впервые за последние несколько лет я харч метанул.
– Проблевался, что ли?
– Ну. Все вроде нормально было. Потом выпил стакан, стал закусывать, и тут меня словно наизнанку вывернуло, даже кровь горлом пошла. Да так больно было!
– И после этого ты водку мне принес, – усмехнулся Гриня.
– Дело не в водке. У меня было такое ощущение, словно изнутри что-то выдергивают. – Слава потер ушибленную руку. – А выпить я предлагаю вместе.
– Тогда – наливай. Стаканы возьми в буфете. – Гриня вышел на террасу за закуской. – Много окуней-то наловили? – крикнул он оттуда, складывая в глубокую тарелку яйца, кусок дешевой копченой колбасы и хлеб.
– На уху хватит. – Слава выставил на стол два стакана и тоже вышел на террасу. – Душновато у тебя в комнате. Дай-ка водички попить.
Гриня зачерпнул эмалированной кружкой воды из доверху наполненного ведра, передал ее Славе и прошел мимо него к столу.
– Ты говорил, что щуки в пруду не осталось, а вот Витька не успел жерлицы расставить, сразу поймал, – с упреком сказал Слава и приложился к кружке. Он не видел, как резко остановился и обернулся к нему дядя, как затряслись у него руки, как переменился он в лице. И еще не мог он видеть, как в это самое время Виктор заносит тяжелую пешню над лежащей на льду щукой...
После того, Слава ушел с пруда, его друг не торопился убирать щуку в ящик. Приятно был поглядывать на пойманную красивую рыбу. Щука же то начинала подпрыгивать, ударяя хвостом по льду, то, извиваясь змеей, приближалась к лункам, от которых Виктор отпихивал ее ногой подальше из опасения, что она скользнет в одну из них и вернется в родную стихию. Но скоро ему надоело отвлекаться от ловли. Виктор пару раз тюкнул щуку по голове острием пешни и запихнул в ящик.

* * *

Слава оторвался от кружки с холодной колодезной водой, чтобы перевести дух, и тут Гриня увидел, как на затылке у племянника появились две глубокие раны. Слава выронил кружку, обхватил голову руками, и тоненькие струйки яркой крови окрасили его пальцы.
– За что, дядя? – прохрипел он и рухнул сначала на колени, а затем лицом в пол.
Гриня смотрел на умирающего, часто-часто щипал себя за кончик носа и даже не пытался хоть чем-то помочь ему, понимая, что Слава обречен так же, как и щука, выловленная его другом. Он знал, “за что”!
Когда Слава затих, Гриня взял со стола бутылку и из горлышка медленно, совсем не чувствуя вкуса, выпил оставшуюся водку. Без шапки, с пустой бутылкой в руках, он вышел на улицу и спустился к проклятому пруду, где Виктор с увлечением ловил окуня.
– Убил, значит, щучку-то? – спросил Гриня, подходя к рыбаку.
– Пришлось, – как бы притворно вздохнул Виктор, догадавшись, что Славик, конечно же, рассказал дядя о его успехе.
– А мог бы и не убивать.
– Да она, злодейка, так и норовила обратно в лунку ускользнуть
– Вот и отпустил бы ее подобру-поздорову.
– Как же, отпустить, – усмехнулся Виктор. – Попробуйте-ка ее сначала поймать, а потом отпускайте.
– Да... – тяжело вздохнул Гриня. Он открыл, было, рот, чтобы рассказать о случившемся, и тут увидел “загоревшийся” красный флажок.
– Гляди-ка, опять та же самая сработала? – радостно крикнул Виктор и, отбросив удочку, помчался к жерлице.
– Постой, парень, – прошептал Гриня, но рыбак не остановился бы, даже если бы услышал его.
– Вот и все, щучье племя, – только и сказал Гриня, чувствуя, что это действительно “ВСЕ”! Он покидал пруд, опустив седую голову, и перед его глазами была валявшаяся на зеленой травке голова застреленной Либохой “маманьки”.
На это раз подсеченная щука сопротивлялась долго. Она делала резкие рывки, вынуждая рыбака метр за метром сдавать леску, становилась поперек лунки и, как бы передохнув, снова неумолимо тянула на глубину. Виктор растерялся вначале, когда почувствовал на леске непривычную тяжесть, но вскоре успокоился, вспомнил вычитанные в многочисленных пособиях по рыбной ловли правила вываживания крупного хищника и в дальнейшем действовал четко, даже получая удовольствие от затянувшейся борьбы. В конце концов, он сумел завести щучью голову в лунку, ухватил ее за глаза и с натугой вытащил на лед.
Рыба казалась огромной. Виктор даже удивился, как такое бревно смогло пролезть лунку.
– Повезло, так повезло, – радовался он. – Представляю, что скажет Славик! А дядька-то его каков! Отговаривал нас на жерлицы ловить. Да я теперь каждую субботу буду сюда приезжать! А пока надо не мешкая вновь зарядить жерлицу. Вдруг еще клюнет?
Но из плотно сомкнутой пасти рыбы извлечь тройник оказалось не так-то просто. Виктор потратил на это занятие несколько минут, пока не поранил пальцы об острые зубы.
– Вот, щучье племя! – Он в сердцах поднял рыбу и шмякнул ее об лед. – Придется действовать проверенным способом. – И Виктор торопливо заскользил по льду, чтобы снова воспользоваться Славиной пешней, которой совсем недавно уже прикончил одну зубастую хищницу.

Опубликовано:
Журнал "Юность" №4-1996, "Рыболовный альманах" - 1999, журнал "Сокол" №4-2008.
Дополнительная кнопочка для закрытия спойлера снизу после просмотра всей закрытой спойлером информации
На охоте и рыбалке, чтоб не чудились русалки, никогда не пейте водку на жаре! (c)

Di_Mok  АВТОР ТЕМЫ
Эксперт PHP
Эксперт PHP 

Рассказы и повести Евгения Константинова

Сообщение Автор Андрей 26 ноя 2010, 13:58

Дааа,после этого и спиннинг в руки брать страшно... :(
Sony A550,ручка,вспышка,КМ28-75,Тамрон17-50,Sigma70-300,КМ-А1,Canon HV20

Андрей  
Хороший человек !
Хороший человек ! 

Рассказы и повести Евгения Константинова

Сообщение Автор Pthelovod 26 ноя 2010, 15:43

А я на лед больше ни ногой...
Можно высказать точку зрения, можно ее защищать, но навязывать, унижая и оскорбляя своих оппонетов - фашизм чистой воды.
Не считай тех, кто тебе льстит, друзьями. Друг тот, кто в тяжелое время окажется с тобой рядом. Кто поможет и, если надо, поймет.

Pthelovod  
Александр (можно Николаич)
Александр (можно Николаич) 

Рассказы и повести Евгения Константинова

Сообщение Автор Di_Mok 26 ноя 2010, 16:30

Эк вас... Я ж говорил: :D
Di_Mok пишет:Если кто-то хватается за корвалол по любому поводу, лучше не читать


А я всегда беру щуку руками. И всегда "за шкирку". За глаза никогда. Т.к., если рыба не получила тяжёлых травм от приманки, чаще всего отпускаю.

Кстати, вторую часть выкладывать?
На охоте и рыбалке, чтоб не чудились русалки, никогда не пейте водку на жаре! (c)

Di_Mok  АВТОР ТЕМЫ
Эксперт PHP
Эксперт PHP 

Рассказы и повести Евгения Константинова

Сообщение Автор Pthelovod 26 ноя 2010, 19:56

А ты чем как думаешь?
Можно высказать точку зрения, можно ее защищать, но навязывать, унижая и оскорбляя своих оппонетов - фашизм чистой воды.
Не считай тех, кто тебе льстит, друзьями. Друг тот, кто в тяжелое время окажется с тобой рядом. Кто поможет и, если надо, поймет.

Pthelovod  
Александр (можно Николаич)
Александр (можно Николаич) 

Рассказы и повести Евгения Константинова

Сообщение Автор Di_Mok 27 ноя 2010, 03:14

Вот я и в раздумьях от того, что двое уже решили с рыбалкой завязывать :lol: Этак еще пару-тройку рассказов, и я один тут рыболов останусь. Ну и ладно, тем более Gala интерес к рыбалке проявляет, глядишь втянется :)

Часть вторая
Раевская тишина


– Садитесь, Виктор Алексеевич, – Крымов указал вошедшему на стул, после чего кивнул сержанту. Тот поднес ладонь к козырьку фуражки и вышел за дверь. В кабинете следователя районного УВД их осталось двое: Крымов и подозреваемый в совершении двух убийств гражданин Пряхин.
За последние четыре дня они встречались уже в третий раз, и в каждую из этих встреч следователь видел перед собой совершенно другого человека. Во время предварительного допроса Пряхин, не переставая, твердил, что никого не убивал, ничего не знает, и что они не имеют права его обвинять и здесь держать. На месте ему не сиделось, он стучал себя в грудь, вскакивал со стула и даже выбежал из кабинета, но его догнали в коридоре, скрутили и отправили в камеру предварительного заключения.
На следующем допросе из Пряхина нельзя было вытянуть и двух слов. Он сидел на стуле, сжав пальцами виски, уставившись в пол, и словно ничего не слышал.
Сейчас подследственный выглядел не возбужденным и не апатичным, а каким-то растерянным и даже напуганным. Крымов позволил себе выдержать паузу, и это, казалось, еще сильнее обеспокоило Пряхина. Он вертел головой, заглядывал под стул, на котором сидел, и широко открытыми глазам, разглядывал свои ладони. Несколько раз, встречаясь со следователем взглядом, он открывал было рот, но сказать что-либо не решался.
– Ну что ж, – наконец нарушил молчание Крымов, – надеюсь, сегодня мы с вами нормально, по-человечески, поговорим.
Ему было очень важно, чтобы разговор состоялся. Первое, порученное на новом месте службы, дело могло стать по-настоящему громким. Если, конечно, догадки, возникшие у него в последние двое суток, хотя бы частично окажутся верными. Поэтому ему было просто необходимо добиться от Пряхина полного откровения.
С подследственным они были ровесниками – обоим по тридцать. Пряхин был не женат, жил в Москве, где работал в телеателье, не прочь был выпить, любил веселую компанию и... рыбалку. Именно с этим словом – “рыбалка” были связаны возникшие у следователя вопросы. С рыбалки Крымов и собирался начать разговор.
– Кстати, Виктор Алексеевич... может быть, вы сами поведаете мне что-нибудь новенькое? Расскажите, например, какой в Раевском пруду в тот день был клев, кто из вас с Вячеславом Филипповым больше рыбы поймал. А, может быть, кроме вас там еще кто-нибудь ловил, а?
– Нет, мы одни там были. То есть, ловили вдвоем со Славой, – уточнил Пряхин, – а дядя его просто так приходил и уходил...
– Так, – следователь взял карандаш и тихонько постучал им по чистому бланку протокола допроса, лежащему на столе. Писать он не собирался, да это было и не к чему – в верхнем ящике стола лежал включенный магнитофон. Бумага была так – отвлекающая деталь. – Ну, а если обо всем поподробней?
– Поподробней... – Виктор вздохнул и вновь внимательно поглядел на свои ладони. О чем он мог рассказать? Вернее, о чем именно он мог рассказать!?
О том, как в прошлую субботу ловил вместе со Славой рыбу и пил водку, а после увидел своего друга и его дядю лежащими в лужах крови. Или о другом... О том, как он высоко-высоко, поднимает пешню и ее острием два раза бьет Славе точно по затылку, а после точно так же расправляется и с седовласым Гриней!
Он знал, что не делал этого и в то же время зрением своей памяти восстанавливал сцены убийства, чувствовал тяжесть пешни, видел брызнувшую на свои руки Славину кровь, слышал хрип дяди Грини и его последнее: “Эть, щучье племя...”
С той субботы прошло уже восемь дней, и с каждым сном, даже с каждым закрытием глаз Виктор видел это все отчетливей, и все больше эти сновидения превращались для него в настоящие воспоминания.
Он сто раз повторял, что не убивал, и он в самом деле не убивал, ему это всего-навсего приснилось. Он готов был рассказать о своих снах и даже очень хотел рассказать, но молчал, хорошо понимая, что для следователя это послужит поводом для обвинения...

* * *

Хлопот с арестом Пряхина не было. Ровно неделю назад, в понедельник в районное отделение милиции позвонил житель деревни Богачево Иван Дурандин и сообщил, что в соседнем Раево убили двух человек: Гриню Филиппова и его племяша Славика. На место преступление выехала оперативно-следственная группа. Следователь Крымов был назначен старшим, а помогал ему оперуполномоченный старший лейтенант Павелко, который по долгу службы бывал в Раево уже не раз.
Судмедэксперт установил, что смерть наступила двумя днями раньше и что орудием убийства послужил острый металлический предмет. Никто из немногочисленных жителей деревни, да и сам Иван Дурандин, заглянувший во время обеда к Филиппову узнать, когда же тот починит на ферме проводку, и обнаруживший трупы, по существу дела ничего вразумительного сказать не смогли. Крымову показалось, что местные отнеслись к этому страшному событию как-то равнодушно. Но Павелко пояснил, что для них узнавать об убийстве в родной деревне – дело привычное.
С занесенного снегом пруда старший лейтенант принес оставленные кем-то рыболовный ящик и пешню. Почти полутораметровая разборная пешня состояла из двух частей – деревянной и стальной, заканчивающейся закругленной острой лопаточкой, на которой были заметны пятна бурого цвета, вовсе не похожие на ржавчину. Она вполне могла оказаться тем самым орудием убийства.
Ящик и пешня, скорее всего, принадлежали убитому Вячеславу Филиппову. Что он приехал в Раево порыбачить, было видно и по одежде, и по найденной в кармане ватника пенопластовой коробочке с замерзшим мотылем. А по следам, оставленным в доме и на пруду, было ясно, что на рыбалку он приехал не один...
Разузнать, кто мог быть его напарником, Крымов поручил Павелко, и тот справился с заданием без особых проблем. Первым делом он выяснил домашний адрес и номер телефона Вячеслава Филиппова. На телефонный звонок ответила его жена, то есть, теперь уже вдова. Обеспокоенная отсутствием мужа, она успела обзвонить всех его друзей-рыболовов. Двое из них утверждали, что Слава собирался на рыбалку с Виктором Пряхиным, но как раз до него-то дозвониться она не смогла – к телефону никто не подходил. Уже через час старший лейтенант Павелко стоял на пороге квартиры Пряхина.
– Я никого не убивал! – было первое, что сказал Пряхин, открыв дверь и увидев человека в милицейской форме. Дальнейший разговор, а вернее допрос, состоялся уже в отделении милиции. И хотя Пряхин кричал, что ничего не знает, имелось немало доказательств, указывающих на его причастность к преступлению.
Дело казалось простым. Был подозреваемый, было орудие убийства с его отпечатками пальцев, и был факт его бегства с места преступления. Оставалось выяснить мотивы убийства и добиться от подозреваемого признания.
– За признанием дело не станет, – убежденно сказал Павелко, когда Крымов зашел к нему в кабинет после второго допроса и рассказал о поведении подозреваемого. – Ты, главное, как говориться, пельменьки не перебирай. И Пряхина этого подраскрути как следует. Но в то же время особо не торопись – может на нем еще смертушки висят. Там в округе в году по два-три убийства происходит, и кровищи каждый раз – по щиколотку. Я в Раево, знаешь, сколько уже мотался! Эта деревня мне в последнее время даже сниться стала, представляешь?
– Интересно, – Крымов потер глаза. Ему не понравилось, что старший лейтенант разговаривал с ним на ты. Знакомы они были всего ничего, и, по его мнению, служебную субординацию следовало бы соблюдать. Но он сам виноват – надо было официально вызвать Павелко к себе для беседы, а получилось, что он как бы по-дружески обратился к нему за советом и даже за помощью.
– Ну и что там, в этой деревне, такого, что она вам сниться начала? – спросил он хмуро.
– Да, ничего особенного, Игорь Викторович, – сразу сменил тон Павелко. – Я же не следователь, а всего лишь опер. Но, понимаете, у меня такое ощущение сложилось, что во всех раевских делах какая-то недосказанность присутствует.
– Ну, а если поподробней...
– Многовато что-то жмуриков для одной деревни, – чуть подумав, сказал он, и Крымову показалось, что эта мысль только что пришла старшему лейтенанту в голову.
– А вот посадили мы только одного... некоего Либохина, – стал вспоминать Павелко. – Он тоже сначала в несознанку играл. Зато потом с такими подробностями, с такими деталями расписал, как собственной женушке заряд дроби в спину всадил, что любой романист позавидовал бы. А еще один раевский садюга, самогонщик, отпирался-отпирался, а после того, как во всем сознался и обо всем так же преподробно рассказал, в тот же день в камере от инфаркта помер.
– Интересно... – снова сказал Крымов.
– Да уж, куда интересней...
– Ну, с остальными, как вы говорите – смертушками, какие нюансы?
– Нюансы! – усмехнулся Павелко. – Нюансы такие, что за последнее время чуть ли не каждый второй житель деревни Раево богу душеньку отдал. И все эти, так сказать, летальные исходы были с какими-то... подвывертами, что ли. Как-то не совсем обычно люди умирали. А два нераскрытых убийства так на нашем отделении и зависли. Так что Пряхина этого раскручивать и раскручивать...

* * *

Сразу после разговора с Павелко Крымов отправился в архив, чтобы ознакомиться со всеми делами, связанными с происшествиями в деревне Раево. В предполагаемую необычность этих дел ему не верилось. Скорее всего, старлей наводил тень на плетень. Но причастность Пряхина к предыдущим убийствам была вполне возможна, и выяснить все детали следователь был просто обязан.
Всего папок с “раевскими” делами было семь. Читать пришлось много: протоколы допросов обвиняемых, свидетельские показания, заключения судмедэкспертов... Чего-то уж такого особенного в них Крымов и в самом деле не видел. Хотя “нюансики” имелись. К примеру, следственной группой так и не был найден рыболовный багорик, послуживший гражданину Воробьеву (тому самому, который впоследствии скончался от инфаркта в камере предварительного заключения) орудием убийства. Были и другие неясности, но следователя заинтриговали не они.
Перелистывая бумаги, Крымов вдруг поймал себя на мысли, что уже несколько раз внутренне “поморщился”. Он вернулся к первому по времени убийству, потом вновь бегло просмотрел все дела и, наконец, понял, что морщиться его заставляет слово “рыбалка”.
Крымов терпеть не мог рыбную ловлю. Всех, кто увлекался этим, по его собственным словам, “бездумным убиванием времени”, он называл лентяями, вралями и, к тому же, губителями природы. Правда, вслух эту свою точку зрения он никогда не высказывал. Многие его знакомые и сослуживцы считали себя заядлыми рыбаками, и спорить с ними Крымову не хотелось.
В изучаемых им материалах бросалась в глаза косвенная причастность почти ко всем раевским трагедиям заядлого рыбака Григория Филиппова. Погибали его знакомые, друзья, жена. И вот теперь погиб он сам, а вместе с ним и его родной племянник, приехавший с другом порыбачить на Раевский пруд...

* * *

– Итак, – вздохнул Крымов, – если вы не знаете, с чего начать, то начну я. – Он открыл верхний ящик стола и достал оттуда несколько пухлых картонных папок.
– Это все материалы о гибели людей в деревне Раево и ее окрестностях, – погладил он папки и, будто не заметив, как сжались плечи подозреваемого, продолжил. – Материалы об убийствах раскрытых и нераскрытых...
– Я никого не убивал, – еле слышно произнес Пряхин.
– Возможно, – подхватил следователь. – Но, повтори вы эту фразу еще хоть тысячу раз, все равно улики останутся уликами. А чтобы их опровергнуть, вы, Виктор Алексеевич, должны с самого начала и до конца рассказать, как все было. Там, на пруду...
– Да рыбу мы ловили на пруду, рыбу! От тишины тамошней офигевали, хорошему клеву радовались, водку пили, а потом Славе плохо стало, а потом... – Виктор замолчал.
– Нам с вами очень важно выяснить, что было потом, – Крымов старался говорить как можно доверительней. – Все эти смерти можно выстроить, в некую цепочку. И она получается длинная, но разорванная. Вы несколько звеньев в цепочку добавили, еще ее удлинили, но пока так и не связали, понимаете?
– Нет, не понимаю.
– Хорошо. Возможно, вы ничего не понимаете. Но кое-что знаете, ведь, правда? В дом Филипповых вы заходили, трупы видели, возможно, видели и убийцу. Ведь если убили не вы, значит кто-то другой. Или другие? Или, к примеру, вашего друга ударил пешней по затылку его дядя, а вы ему отомстили...
– Нет! – закричал Виктор, вскочив со стула. – Никого я не видел и никого не убивал, – потом посмотрел на свои ладони и тихо добавил, – кроме двух щук.

* * *

Оперуполномоченный Василий Павелко как всегда остановил свою красную “Ниву” прямо напротив подъезда. Надеясь, что по дороге не встретит никого из знакомых, он выскочил из машины, хлопнул дверцей и, прикрывая щеку рукой, быстро вошел в дом. Он был прописан здесь, в общежитии квартирного типа, и занимал небольшую комнатку со всеми удобствами. Жилье ему было предоставлено, как перспективному работнику милиции.
Войдя в ванную он сразу посмотрел в зеркало. Левая скула припухла, и, похоже, было, что завтра опухоль станет еще заметней, да и синяк наверняка появится. Ребра тоже болели – майор Панцелютин бить умел профессионально. О том, что произошло, его начальник, конечно, никому не скажет, хотя по службе обязательно начнет прижимать. Но мужики-то в отделении, да и здесь в общаге, все равно увидят, начнут расспрашивать, шутить, подтрунивать. Павелко потрогал языком зубы, один из которых, вроде бы, шатался, и почувствовал слабый привкус крови. Потом набрал в рот воды и сплюнул розовую слюну.
– Добро, майорушка, я тебе этого не забуду, – сказал он вслух и начал умываться...
Павелко придирчиво относился к своей внешности, всегда был аккуратен, следил за прической, ежедневно подбривал тонкие черные усики. В компаниях он считался первым красавцем и очень ревновал, если кто-то вдруг пытался составить ему конкуренцию.
Родом он был из под Брянска. После неудачной попытки поступить в юридический, отслужил срочную в подмосковном городке, где, уволившись в запас, устроился в районное УВД постовым милиционером. Заочно закончив среднюю школу милиции и получив офицерское звание, он вот уже третий год служил оперуполномоченным уголовного розыска. Делать карьеру Павелко особо не стремился, но в то же время с болезненной завистью относился к сослуживцам, на погонах у которых звездочек было больше, чем у него. И все же гораздо интереснее карьеры для него были женщины. Вот и сегодняшний инцидент произошел из-за женщины.
Лариса Федорова, раньше работавшая в бригаде “скорой помощи”, пришла к ним в УВД медсестрой прошлым летом. Лариса была невысокого роста с немного широким смугловатым лицом и шикарными каштановыми волосами. Василий сразу “положил на нее глаз”. Ларисе тоже понравился симпатичный и обходительный старлей. Она недолго, что называется, держала оборону, и согласилась с ним иногда встречаться, но при условии, чтобы об этом никто не знал, особенно в отделении.
Василия это очень даже устраивало – на службе он и так пользовался репутацией бабника, и лишние сплетни ему были ни к чему. В отделении, они с Ларисой лишь сухо здоровались, а разговаривали, в основном, по телефону, соблюдая настоящую конспирацию. По телефону же договаривались о свиданиях, которые проходили обычно по субботам у Ларисы дома, в то время как ее родители отдыхали на даче.
Каждое свидание Василий старался провести как-то по-новому. Он разыгрывал настоящие спектакли. К примеру, Лариса как бы играла роль инспектора по делам несовершеннолетних. Она вызывала на собеседование хулигана-десятиклассника, то есть его – Василия, а он то оказывался пай-мальчиком и исполнял любое, даже самое гнусное, желание своей начальницы, а то вдруг становился не в меру строптивым и даже агрессивным, и тогда уже “инспектору” ничего не оставалось делать, как подчиниться разъяренному извращенцу-хулигану...
Им обоим очень нравилась такие игры, продолжавшиеся до тех пор, пока Лариса не заметила проявление к себе особых знаков внимания со стороны заместителя начальника отделения милиции майора Панцелютина.
Именно ему Лариса была обязана своим переводом в управление. Он заметил симпатичную медсестру и при случае предложил поменять место работы. Здесь и зарплата была повыше, и режим вполне устраивал, да и сама работа была не пыльная.
Панцелютин был женат и всегда считался примерным семьянином, но, видимо, Лариса что-то в нем разбудила. Начал он с аккуратных и как бы ничего не значащих комплиментов, затем пару раз подарил шоколадные конфеты в маленьких, но симпатичных коробках. А на профессиональный праздник – день милиции вызвал Федорову в кабинет, вручил флакон дорогих духов и, разлив по рюмкам коньяк, предложил выпить с ним на брудершафт.
Лариса чувствовала себя обязанной своему начальнику и отказать ему, наверное, не столько не могла, сколько не хотела, поэтому приняла подарок, выпила и поцеловалась с майором. Поцелуй получился долгим и возбуждающим. Медсестра с интересом прикидывала, что же будет дальше, и как себя повести, но майор сам все решил за нее. Он неожиданно схватил Ларису за талию, поднял, посадил на край стола и, не дав опомнится, раздвинул ее ноги, а сам опустился на колени...
Сразу после праздника Лариса позвонила в кабинет старшего лейтенанта Павелко.
– Я прошу, тебя не обижаться, но наша следующая встреча должна стать последней, – сказала она как можно мягче.
– Надеюсь, ты объяснишь мне, в чем дело? – поинтересовался Василий.
– Конечно. И, надеюсь, ты меня поймешь... – она хорошо знала, что скрыть от опреуполномоченного, что произошло, все равно не удастся.
Они встретились в ближайшую субботу, как всегда у Ларисы дома. Вечер и ночь прошли без выяснения отношений, и только утром, когда они еще оставались в постели, Лариса рассказала, что их общий начальник стал, образно говоря, ее тайным покровителем. О подробностях она умолчала.
Чего-чего, но этого Василий никак не ожидал. Он, к примеру, готов был совершенно спокойно отнестись к известию, что у Ларисы есть жених или, что она собирается выйти замуж. Такой расклад его, кстати, очень бы даже устроил. Но то, что его любовницу отбил майор Панцелютин – этот, по всеобщему мнению, святоша, нагло воспользовавшийся своим служебным положением, оказалось для Павелко ударом ниже пояса.
– И где же вы свой лямур осуществили? – спросил Василий.
– Да прямо там, у него в кабинете, – призналась Лариса и тут же об этом пожалела.
– Ну, понятно, где же еще, – он постарался скрыть раздражение.
– Ты все-таки обиделся.
– На обиженных, знаешь, что делают?
– Но я же вижу, что тебя это задело, – она стала гладить его по плечу. – Ты, наверное, забыл, о чем мы с самого начала договаривались?
– Это ты забыла, что в ментовке работаешь, – Василий был серьезен. – Думаешь, о наших с тобой свиданиях никто не знает? И думаешь, твои с майором шашни тоже тайной останутся?
– Если ты не станешь трепаться...
– При чем здесь я? Неужели ты не видишь, что наша ментовская это та же деревня или кухня в коммуналке – все всем известно. Всем – все!
– Но только не о том, что происходит в кабинете Панцелютина.
Василий хотел, было возразить, но, посмотрев на Ларису, вдруг улыбнулся.
– А и правда, – подмигнул он ей, – если мы с тобой будем иногда запираться у него в кабинете, об этом, ведь, никто не узнает.
– Нет, я так не могу, – нахмурилась Лариса. – Если я буду с тобой и с ним...
– А сейчас ты разве не со мной и с ним?
– Эта наш встреча последняя, я же тебе говорила.
– Нет, – Василий взял ее за руки и посмотрел в глаза, – я не могу тебя так просто отпустить.
– Но...
– Тем более к этому майоришке.
Он попытался ее поцеловать, но Лариса увернулась. Тогда Василий ловко крутанул ей руку и через мгновение уже нависал над ней и весом своего тела вдавливал в мягкую постель.
– Пусти, – прошипела Лариса и сжала губы в тонкую линию. Такой поцелуй Василия не устраивал.
– Хорошо, – сказал он. – Я тебя отпущу. То есть, совсем от себя отпущу. И мы постараемся обо всем забыть. Но только после еще одной, самой последней встречи. Да?
– Да, – чуть помедлив, вздохнула Лариса. Под его тяжестью ей было тяжело дышать.
– И встретимся мы в том самом кабинете...
Если бы старший лейтенант Павелко знал, чем закончится эта “встреча”, то, конечно бы, сделал все, чтобы она не состоялась. Но кабы знать, где упадешь...
Подобрать ключ к кабинету заместителя начальника отделения особого труда не составило. Сложнее было с Ларисой, которая старалась, как можно дольше оттянуть нежеланное для нее свидание. И вот сегодня, в пятницу, Панцелютин, как всегда, переодевшись в гражданское, ушел из отделения пораньше, а медсестра Федорова, наоборот, задержалась, и Василий чуть ли не силком затащил ее в кабинет майора.
Происходившее Ларисе явно не нравилось, да и Василий чувствовал себя немного скованно, но он решил обязательно выполнить свою задумку.
– Все произошло вот на этом столе, или майор оказался более оригинален? – спросил он, обняв Ларису за талию.
– Я попросила бы вас не хамить, товарищ старший лейтенант, – она чуть натянуто улыбнулась. – И, если честно, я предлагаю побыстрей расставить все точки. Зачем друг перед другом комедию ломать – все и так ясно.
– Никакой комедии, Ларисушка, никаких перебираний пельменек. Просто я в последний раз прошу тебя поиграть в мою игру.
– Опять какие-нибудь фантазии?
– Мои фантазии тебе всегда нравились, ведь, правда?
– Сейчас это не важно, – Лариса слегка поморщилась. – Товарищ старший лейтенант, давайте побыстрей кончать это дело, а то, не дай бог, какое-нибудь ЧП случится.
– Кто бы был против, товарищ медсестра, – усмехнулся Василий. – От вас, для начала, требуется всего-навсего снять с себя всю одежду.
– О, господи, опять твои прибамбасы, – вздохнула Лариса и начала раздеваться. Придумываемые Василием спектакли с двумя действующими лицами ей все же нравились. Они заставляли импровизировать, интриговали, возбуждали. Но сейчас, в служебном кабинете, это казалось не совсем уместным. И все же она один за другим стала снимать с себя все предметы туалета, пока не осталась совершенно голой. В кабинете было не очень то и жарко. Лариса, стоя перед Василием, поеживалась и растирала плечи.
– Вы мерзнете, товарищ медицинский работник, – как бы изумился Василий. – В таком случае я попрошу вас одеть вот это, – он достал из шкафа китель и фуражку майора Панцелютина.
– Во что ты собираешься играть на этот раз? – спросила она недовольно. Однако взяла и то, и другое, кокетливо водружая фуражку на голову и набрасывая китель на плечи.
– Прошу отставить разговоры, товарищ майор, – рявкнул Василий. – Немедленно повернитесь кругом, наклонитесь и расставьте ноги как можно шире...
Дверь в кабинет открылась в самый неподходящий момент, кто-то зажег свет. Василий и Лариса отпрянули друг от друга, обернулись и... В дверях стоял не кто иной, как сам майор Панцелютин!
Лариса ойкнула, в мгновение ока сбросила на пол фуражку и китель, схватила со стула одежду и выскочила вон. В следующее мгновение кулак майора угодил Василию Павелко в челюсть...
Теперь его отношения с начальником, можно было считать не то что испорченными, а по-настоящему враждебными. И Василий не знал, как дальше быть, как себя вести, какие предпринять шаги. Стук в дверь прервал его мысли.
– Василий Андреевич, вас к телефону, – услышал он настороженный голос соседки. – Какой-то следователь Крымов спрашивает...

* * *

Крымов почему-то был уверен, что Павелко обязательно опоздает, но тот приехал к месту встречи даже на пять минут раньше.
– Я вас приветствую, товарищ следователь, – сказал тот, открыв дверцу “Нивы”. – Сумку можно назад бросить.
– Здравствуйте, – Крымов сел на переднее сиденье, оставив сумку на коленях. – Дорогу в Раево, вы, наверное, уже с закрытыми глазами найдете?
– Конечно, – хмыкнут тот недовольно, но, взглянув на Крымова, тут же добавил, – но ничего, наша служба – сами знаете...
О том, чтобы вместе поехать в Раево на рыбалку они договорились накануне вечером по телефону. Крымов извинился за то, что просит Павелко пожертвовать для него субботним днем, но сказал, что ему просто необходимо испытать на своей шкуре, как же все-таки зимой, в мороз, люди умудряются ловить рыбу. Другими словами, провести своеобразный следственный эксперимент.
Дело Пряхина не давало Крымову покоя. Последний допрос подозреваемого не принес ничего нового, но ощущение, висящей тайны усилилось. Следователь пообещал себе эту тайну раскрыть, а для этого необходимо было поставить себя на место Пряхина, а может быть и обоих убитых...
– Что, зубы болят? – поинтересовался он, заметив, как Павелко пару раз дотронулся до скулы.
– Да, – хмыкнул тот, – флюсишко небольшой образовался.
– На холоде хуже не будет?
– Ничего, обойдется. Да и не так уж на улице холодно, – он посмотрел на короткие с искусственным мехом сапоги Крымова. – Во всяком случае, сегодня в этой обувке ты ноги не отморозишь.
– Надеюсь. Тем более, я еще шерстяные носки поддел.
– Я на крайний случай тебе еще валенки прихватил.
– А сам в чем ловить будешь? – тоже был вынужден перейти на “ты” Крымов, чтобы не выглядеть занудой.
– У меня унты есть, – сказал Павелко. – В них в любой мороз даже с простыми хлопчатобумажными носками не холодно.
– Да, унты это вещь, – согласился Крымов. – Ты, кстати, ничего из причиндалов рыбацких не забыл?
– Что на рыбалку кроме удочек забыть можно?
– Ну, мало ли... – не понял шутки Крымов, – Я же говорил, что в рыбалке ни бум-бум.
– Все нормально, Игорь Викторович. Ледобур взял, удочки на двоих, жерлицы, кан, багорик, черпачок... Вот мотыля, правда, нет. Но вместо него у меня чернобыльник припасен - это такие маленькие белые личинки, на которые иногда клюет даже лучше, – пояснил он. – Перекусить тоже взял - бутерброды, термос. Только бутылку дома оставил, – он посмотрел на соседа, ожидая реакции.
– А если бы не за рулем был?
– Прихватил бы обязательно! Без бутылки на рыбалке или на охоте неинтересно.
– Ты еще и охотник?
– Обязательно. Да в нашем отделении многие ружьишко уважают.
– И вы все в охотничьем обществе состоите?
– Ну конечно, в родном “Динамо”. Мы, между прочим, скоро на лося поедем – можешь присоединиться.
– Нет, я не охотник, да, кстати, и не грибник, – махнул рукой Крымов.
– Напрасно, – снисходительно хмыкнул Павелко, после чего они какое-то время молчали.
На улице еще не рассвело. Машин на мокрой из-за оттепели дороге было не так много, и Павелко ехал ровно, не сбрасывая и не прибавляя скорость. Крымов достал из сумки бутылку “Пепси” и, поискав, чем ее можно открыть, достал из бардачка похожую на штык четырехгранную, сужающуюся железку.
– Эту штуковину я у одного придурошного конфисковал, – пояснил Павелко. – Он этим штыком колеса “чайникам”, которые свои тачки в неположенных местах оставляли, прокалывал. Причем обязательно все четыре колеса. Бедняги на такой геморрой попадали – не дай бог! Хорошо хоть до моей Нивушки не добрался, а то бы я его точно посадил годика на три.
– И где этот придурошный сейчас? – поинтересовался Крымов, поддевая штыком пробку бутылки.
– Гуляет пока, пельменьки перебирает, да постукивает потихоньку на своих же дружков.
– Понятно, – Крымов сделал несколько глотков и передал бутылку Павелко. – Слушай, Василий, а лед, там, куда мы едем, случайно растаять не мог?
– Какой там растаять! Он, небось, сейчас сантиметров сорок в толщину. Морозы-то недели полторы держались. А тот пруд в низинке находится. Поэтому в Раево лед встает очень рано и сходит очень поздно.
– Значит, ходить по нему не страшно, и мы не провалимся?
– Не должны, – снисходительно улыбнулся Павелко. – Это весной часто проваливаются, когда лед вроде бы толстый, но в то же время рыхлый. Я, к примеру, три раза весной купался.
– Правда? – удивился Крымов. – Ну и как?
– Вода ледянющая, после таких купаний уже не до рыбалки. Если переодеться не во что и негде, то стакан для сугрева хлопнешь и – домой в спешном порядке.
– Тебя кто-то вытаскивал?
– Вот еще! Сам как пробка выскакивал. Здесь главное не растеряться и стремиться вылезти на лед с той стороны, откуда шел. А если начнешь паниковать – считай на корм разбойницам-щукам отправился...

* * *

Павелко остановил машину на пригорке, с которого Раевский пруд был виден почти полностью. Следов на льду не было. Деревня казалась совсем безжизненной, хотя по прошлому приезду они знали, что несколько стариков и старушек остаются здесь зимовать.
– Ну и где начнем? – спросил Павелко, когда они спустились на лед. – В верховье или здесь – у стока?
– Ты рыбак – тебе видней.
– Тогда пойдем вон под ту старую липу. Как раз под ней покойный Филиппов свой ящик оставил – наверное, клевало у него там.
– Пряхин, кстати, утверждает, что клев в тот день был отличный, – напомнил Крымов.
Вскоре Павелко рассказывал и показывал ему, как насаживать на крючок чернобыльника, как определять глубину, как, следя за сторожком, играть приманкой и как подсекать, если вдруг случится поклевка. Крымов, по правде говоря, не очень-то следил за объяснениями. Удочка казалась ему слишком маленькой, скользкий чернобыльник – противным, тонкая леска – ненадежной, а само это занятие представлялось делом несерьезным. И все же он решил научиться ловить рыбу или хотя бы попытаться понять, почему другие получают от этого удовольствие. Поэтому, еще раз уточнив у своего наставника, когда именно надо подсекать, Крымов уселся на раскладной стульчик, заменивший ему рыболовный ящик, взял удочку в руки и склонился над лункой.
Павелко, в отличие от него, больше трех минут на одном месте не засиживался. Сделав несколько пустых проводок, он переходил на другое место, сверлил лунку, опускал в нее мормышку и вскоре вновь менял место. Наконец, лунке на десятой, ему попался окунек.
– Вот и окунишка! – обрадовался он. – Игорь Викторович, иди на мою лунку, а я пока жерлицу заряжу.
– Сейчас, – откликнулся Крымов, – у меня здесь со сторожком что-то, – он вдруг почувствовал, как на другом конце снасти, где-то там, подо льдом, появилась тяжесть, и в руку передалось какое-то трепетание! Крымов резко дернул удочку вверх, перехватил леску и буквально вырвал из лунки изогнувшегося и ощетинившегося спинным плавником окуня.
– Поймал! – крикнул он. – Василий, я тоже поймал!
– Отлично! – похвалил тот. – Не очень крупный-то?
– Да я не знаю. Чуть меньше моей ладони, – прикинул Крымов, безуспешно пытаясь снять рыбу с крючка и уже пару раз уколовшись о колючки плавника.
– Такой для живца, наверное, крупноват. Хотя кто знает, какие здесь щуки водятся. Давай его сюда, – Павелко успел снарядить и установить одну из жерлиц и теперь подошел к Крымову. – Да не бойся ты его – прижми плавник сверху и спокойно мормышечку вытаскивай. Вот так. Пойдем, покажу, как жерлицы ставят, предложил он, забирая окуня.
– Продеваешь живечка крючком под спинку, – стал объяснять он, проделывая соответствующие манипуляции, – опускаешь в лунку, пока груз на дно не ляжет, после немного подматываешь леску и сгибаешь пружинку с флажком. Это сигнализатор поклевки – когда щука живца схватит и начнет разматывать леску, пружинка разогнется. В этом случае стоит немного подождать, потом резко подсечь и спокойно вываживать. Леска у меня толстая, поводок из сталистой проволоки, так что никуда она не денется.
– Чего только человек не придумает, – покачал головой Крымов, – чтобы бедную рыбешку погубить.
– Да, изобретать люди умеют, – согласился Павелко, не уловив укора в его словах. – Давай быстренько живцов наловим и остальные жерлицы расставим.
Он просверлил лунку недалеко от той, где сидел Крымов и вскоре одного за другим вытащил двух окуней граммов по сто пятьдесят. Для живца они были явно великоваты. Присыпав лунку снегом, перешел поближе к берегу. В это время Крымов тоже поймал окунька, причем самого, что ни есть живцового, но не успел Павелко открыть рот, как он очень ловко и быстро, словно делал это много-много раз, снял рыбу с крючка и бросил ее обратно в лунку.
– Зачем? – крикнул Павелко. – Это же потенциальная щучища была! А ты отпускаешь!
– Да, понимаешь, Василий, – смутился тот, – как-то не по душе мне все это.
– Что именно? – не понял Павелко. – Рыбалка что ли не нравится.
– Не совсем так. Не рыбалка. Понимаешь, мне не по душе то, что окунечек, который десять минут назад спокойно себе плавал в родной стихии, вдруг ни за что не про что в живца превратился. Понимаешь?
– Ты, Игорь Викторович, прямо как зеленые рассуждаешь, – усмехнулся Павелко. – А зеленые эти, с моей точки зрения, только на словах о природе заботятся, а на самом деле элементарных законов природы не учитывают.
– Почему же?
– Потому что и в жизни нашей, и в природе так устроено, что один другого пожирает, чтобы самому выжить, – Павелко сделал подсечку и, вытащив из лунки очередного окунька, показал его Крымову. – Вот этот полосатый хищник секундой назад ни за что ни про что сожрал чернобыльник, а это ни что иное, как личинка мотылька. Если бы чернобыльник не был насажен на крючок, то окунь так бы и продолжал себе плавать. Но он позарился на лакомство и теперь сам станет приманкой для щуки. А у нее тоже есть выбор: схватить этого, который никуда от нее не денется, или же погоняться за другим и не попасться на мой тройник. Ну и так далее...
– Если продолжить твою мысль, то получается что и у нас есть выбор, – задумчиво произнес Крымов. – Мы ведь тоже вместо того, чтобы здесь рыбачить могли спокойно дома телевизор смотреть.
– Ну-ну, – Павелко опустил окуня с проткнутой тройником спинкой в лунку. Пока он устанавливал третью жерлицу, Крымов подсек еще одну рыбку, но вытаскивать ее торопиться не стал, давая шанс сорваться. Но это не помогло, и окунь, прочно сидевший на крючке, все же оказался на льду. Павелко, даже не спросив у Крымова разрешения, подошел и забрал его для следующей жерлицы. Какое-то время они молчали, потом Павелко не выдержал:
– Зеленые кричат, что, мол, будьте милосердны, зверей не убивайте, лес не рубите...
– Правильно кричат, – сейчас между рыбаками было метров пятнадцать, и они невольно повышали голос, что в окружающей тишине тоже воспринималось как крик. – Зачем же живое губить?
– А как же мясники или там садоводы, которые яблоки и груши с деревьев собирают? Они что, не губители живого?
– Это другое. Яблоки сами бы упали...
– А окунь сам бы подох.
– Я не про то, Василий, – в голосе Крымова чувствовалась досада. – Рыбаки и охотники много на себя берут... Рыбы, птицы, звери – для них забава. А те, бедные, только спрятаться или убежать могут, но защититься – никак. Не на равных они...
– А как же медведи-людоеды, змеи ядовитые или крокодилы? – возмутился Павелко. – Как же сомы, которые рыбаков под воду утаскивали и топили? Тоже мне – забава! Лучше на свои пальцы уколотые посмотрите, – не окунь ли постарался? А если рука ненароком в щучью пасть попадет! Кайф? Зубки-иголки, кожу, как чулок снимут!
– Все это мелочи!
– Мелочи?! Да сама природа, в глобальном ее смысле, разве всегда человека радует? То землетрясение преподнесет, то наводнение, то ураган... Да что там говорить, тот же самый холод, мороз для человека первый враг! Так что твои, Игорь Викторович, зеленые...
– Ладно, – перебил Крымов, махнув рукой, – давай, Василий не будем трогать ни зеленых, ни рыбаков с охотниками. Наш спор истину все равно не родит. Давай лучше серьезно подумаем, почему за последнее время в Раево столько людей погибло?
– Подумать, конечно, стоит, – сказал Павелко, меняя на мормышке чернобыльника. – Как же нам не думать! Только, мне кажется, эффективней было бы лишний раз гражданина Пряхина допросить или среди местных жителей свидетелей поискать. Может они здесь все сговорились и только делают вид, что ничего знать не знают.
– А нет ли здесь какой-нибудь тайны? – трясти удочкой Крымов расхотел, поэтому установил ее над лункой. – Вдруг само это место каким-нибудь образом на людей влияет?
– Аномальная зона? – усмехнулся Павелко.
– Да причем здесь это? – Крымов заметил, как сторожок на его удочке дрогнул и согнулся, но подсекать не стал. – Вспомни, ты ведь сам говорил, что люди в Раево умирают с какими-то подвывертами.
– Это не я, это факты говорили.
– Так, может быть, старлей, пройдемся по домам – вдруг разговорим кого? – предложил Крымов.
– Вместо рыбалки – с древними старушенциями общаться! – скривился Павелко, понимая, что сам спровоцировал это предложение следователя. – Сейчас самый клев должен начаться.
– Я же не говорю – сейчас. Половим еще пару часиков, воздухом свежим подышим, а после походим, поспрашиваем. А то придется специально сюда приезжать.
– Хитрый ты, Игорь Викторович, – он оторвал взгляд от сторожка и уныло оглядел деревню. И вдруг ему показалось, что в окне того самого дома, где неделю назад было совершено двойное убийство, мелькнула чья-то тень.
– Игорь Викторович, ты хоть раз в задержании участвовал? – спросил Павелко, машинально нащупывая в кобуре под мышкой пистолет.
– Нет, а в чем собственно...
- Спокойно! – властно перебил Павелко. – Я на полном серьезе. Головой не крутить, смотреть только в лунку! В доме Григория Филиппова посетитель. А наследников у покойного, насколько я знаю, не имеется. Нам остается сделать выводы и прийти к решению!
– Ты намекаешь...
– Что в доме, возможно, скрывается убийца, – закончил за него Павелко.

* * *

Все оказалось гораздо проще. И меры по задержанию “убийцы” были ни к чему. Вместо злодея оперуполномоченный Павелко, вломившийся с пистолетом в руках в дом Григория Филиппова, увидел низкорослого забитого дедка, у которого от испуга тут же подкосились ноги, и он, рухнув на колени и подняв руки высоко над головой, запричитал, как заведенный: ”Только не убивайте, только не бейте, я ничего не взял, я сейчас же уйду, только не убивайте...”
Вид дедка был настолько убогим и безобидным, что и Павелко, и Крымов как-то сразу поверили, что к интересующему их делу он не имеет никакого отношения. Тем не менее, Павелко быстро обшарил его карманы, в одном из которых оказался потрепанный замусоленный паспорт. В нем значилось, что владельцем паспорта является Ерохин Юрий Сергеевич. На страничке “место жительства” печать и соответствующая запись свидетельствовали о выписке такого-то числа с такого-то адреса, а вот печати о новой прописке печати не стояло...
Другими словами, дедок этот оказался обыкновенным бомжем, на свой страх и риск забравшимся в первый попавшийся пустующий дом. Ерохин признался, что живет здесь уже третий день, питаясь картошкой и солеными огурцами, которые нашел в погребе, и попивая самогон из мутной десятилитровой бутыли. Картошку он варил в маленькой кастрюльке на газу. За водой на колодец ходил по ночам, печку не затапливал и свет не включал, боясь этим себя обнаружить. Однако в доме было не холодно - работал самодельный электрообогреватель.
– А ты хоть знаешь, где сейчас хозяин этого дома? – строго спросил Павелко.
– Так откуда ж мне знать? – развел руками дедок. – В квартире, небось, городской. Здесь ведь как получается – у кого-то и два, и три дома, а у кого-то ни одного...
– А у кого-то его дом – тюрьма. Правильно, гражданин Ерохин?
– Наверное, – сокрушенно вздохнул тот.
– Так вот, если не хочешь оказаться в этом, скорее всего, знакомом тебе месте, чтобы через час в доме все было прибрано, но ничего не пропало, а тебя, чтобы след простыл, – Павелко вернул ему паспорт. – И скажи спасибо, что мы сюда не по службе, а на рыбалку приехали...
Оказавшись на улице, Крымов хотел спросить у Павелко, не стоило все же Ерохина задержать и провести допрос, но тот вдруг, крикнув что-то неразборчивое, сорвался с места и со всех ног помчался на пруд. Не понимая еще, что случилось, Крымов побежал за ним, на всякий случай, глядя по сторонам.
– Дуй за багориком, он в моем ящике! – уже на льду, обернувшись, крикнул ему Павелко.
– А в чем дело-то? – все еще ничего не понимая, Крымов повернул в сторону, где стоял его ящик, и только сейчас заметил на фоне снега красное пятнышко флажка.
– Не видишь – горит! – показал Павелко на жерлицу и припустил еще быстрей.
Крымов тоже ускорил бег. В нем вдруг пробудился азарт. Открыв ящик, он, смутно представляя, что из себя представляет багорик, безошибочно выбрал это орудие из остальных рыбацких инструментов.
– Есть багор! Тащи! – крикнул он и помчался к уже склонившемуся над жерлицей Павелко.
Но тот пока медлил, всего лишь аккуратно, двумя пальцами придерживая натянутую, уходившую в лунку леску.
– Почему не подсекаешь? – спросил Крымов, тяжело дыша. – Что, рано еще? Это щука, да? А вдруг она давно уже леску перекусила или за корягу завела?
– Да подожди ты! – отмахнулся опытный рыбак. – Я ее чувствую.
Павелко выдержал короткую паузу и, неожиданно для Крымова, зажав леску в кулак, резко взмахнул рукой вверх.
– Есть! – выдохнул он. – Здоровущая.
– Оборвет! – закричал Крымов и, сам не понимая, для чего, сунул багорик в лунку.
– Уйди, – Павелко отпихнул его локтем. – Если за что-нибудь не зацепится, то никуда не денется. А в своей леске и поводках я уверен.
Тем не менее, с вываживанием он не торопился, а когда рыба оказалась под самым льдом и удвоила сопротивление, Павелко даже немного сдал леску. Завести щуку в лунку удалось только с третьего раза. Она упиралась до последнего, разбрасывая брызги, мотала головой с раскрытой красно-белой пастью, и, казалось, смотрела на людей с отчаянной ненавистью.
Неожиданно Крымов почувствовал, как во рту у него начали крошиться зубы. “Будто рашпилем по челюсти прошлись!” – успел подумать он, прежде чем обрушившаяся на него боль не поглотила все остальные чувства. Он зажал рот руками и в тот момент, когда Павелко выбросил на лед побежденную щуку, потерял сознание.

* * *

– Давай, давай, Игорь Викторович, открывай глаза, скажи что-нибудь, ну, давай! – Крымов наконец разлепил веки и увидел перед собой обеспокоенного старлея. Сам он сидел в “Ниве” на переднем сидении, Павелко же, видимо с трудом дотащивший его сюда, опирался коленом о порожек машины и растирал ему лицо снегом.
– Шо слушилось? – прошамкал Крымов, чувствуя, что языку мешают ворочаться мелкие острые камушки. Он сплюнул на ладонь и увидел вперемежку с кровью множество белых осколочков.
– Да это ты скажи, что с тобой случилось! – закричал Павелко. – Я смотрю, ты валяешься, и вся рожа в кровищи. И без сознания! Подумал сначала, что кто-то тебя подстрелил. Но раны-то на лице нет. И вокруг все спокойно, тишина гробовая. Да и кому мы нужны, чтобы в нас стрелять? Не бомжу же этому!
– Я… у меня внутри шо-то, – Крымов скривился, – как будто зубы рассыпались.
– Да отчего они рассыпались-то?
– Я.., не знаю, – Крымов поежился. – Мне... Василий... ш-о-то холодно очень...
– Минуту, – Павелко захлопнул дверь, обежал машину и, сев на водительское сидение, завел мотор. – Сейчас печура заработает – согреешься.
– Угу, – согласился Крымов.
– Больно? – спросил Павелко с сочувствием.
– У-у-у...
– Все, через пять минут летим домой. Я, пока тачка прогревается, жерлицы соберу, – и Павелко убежал на пруд.
Крымов остался сидеть в машине. Он старался не шевелиться. Любое движение моментально усиливали боль во рту, в голове, во всем теле. Но страдал он не от боли. С каждой минутой ему становилось все холодней и холодней. Печка работала вовсю – он чувствовал ногами теплый воздух, но холод усиливался как бы внутри его. И от этого ему становилось страшно.
Его уже по-настоящему трясло, когда дверца со стороны водителя открылась, и Крымов, к своему облегчению, увидел Василия.
– Все, через минуту едем, – сказал тот и, схватил лежавший рядом с ручкой коробки скоростей штык, которым Крымов открывал бутылку. – Я все собрал, осталось только щучку приколоть, и полетим домой.
– Зачем? – клацнув зубами, спросил Крымов. – Зачем приколоть?
– Да чтобы не мучилась. А то будет в багажнике трепыхаться. Она ведь здоровенная – килограмма на три потянет.
– Не надо, я прошу, – взмолился Крымов. – Лучше поедем побыстрей, а то я совсем околею.
– Да ты что, не согрелся еще? – удивился Павелко. – В тачке настоящий Ташкент, а ты мерзнешь! Постой, – осенила его внезапная мысль, – тебе срочно выпить надо. Это и согреет, и боль погасит. У этого бомжары самогонка была, – и, хлопнув дверью, он снова убежал.
Крымов даже не успел ничего ему сказать. А хотел он сказать, что уже ничего не чувствует. Ничего, кроме кошмарного, убийственного холода, и что через минуту или пару минут у него, наверное, совсем остынет и остановится сердце.
Он закрыл глаза и увидел... щуку. Ту самую, которую поймал Василий, и которая теперь валялась на снегу рядом с задним колесом “Нивы”. Покрытая легким инеем, щука лежала без движений, и только глаза ее все с той же злостью и ненавистью смотрели прямо на него - следователя Крымова.
И вдруг ему полегчало. Холод исчез. Крымов как-то вмиг забыл, что минуту назад коченел от жуткого мороза. И в то же время во рту снова возникла боль, да такая, что он чуть не закричал.
Павелко, вернувшись в машину с бутылкой, закупоренной газетной скруткой, застал его обхватившим голову руками и раскачивающимся вперед и назад. Старлей споро достал из бардачка раскладной пластмассовый стаканчик, плеснул в него слегка мутноватой жидкости и сунул Крымову под нос.
– Даже и не думай отказываться, – сказал он и чуть ли не силой влил самогон ему в рот.

* * *

– Ты щуку забрал? – спросил Крымов, когда машина, перестав трястись по проселочной дороге, выскочила на шоссе.
– Конечно. Еле в ящик запихнул злодейку, – Павелко сочувственно посмотрел на его опухшую щеку и запекшуюся вокруг губ кровь. – Я так и не понял, Игорь Викторович, как же тебя угораздило-то?
– Мне кажется, что это все из-за твоей злодейки, – Крымов говорил медленно, едва приоткрывая рот.
– В каком смысле? – удивился старший лейтенант.
– В прямом.
– Не мудри, гражданин следователь. Обвиняемый Павелко требует выложить все факты.
– Факты, как видишь, на лице, – горько усмехнулся Крымов. – А если серьезно, то боль я почувствовал именно в тот момент, когда ты вытаскивал щуку из лунки...
– Причем здесь это? – поморщился Павелко.
– А замерзать я начал, – не обращая на него внимания, все также медленно продолжал Крымов, – как раз тогда, когда и щука на морозе концы отдавала. Понимаешь?
– Прекратите, гражданин следователь, туфту пороть.
– Ладно, Василий, – вздохнул Крымов, – давай прекратим. А то мне каждое слово по рублю.
Павелко понимающе кивнул, и до самой стоматологической поликлиники вел машину молча. Каждый думал о своем: Крымов – о пришедшей ему в голову абсурдной догадке, Павелко – о том, как лучше ему завтра в управлении доложить о случившемся. Правда, эту проблему Крымов решил за него сам.
– Не говори завтра, что мы вместе ездили на рыбалку, – попросил следователь перед тем, как войти в дверь поликлиники. – А моей версией будет – нападение на меня неизвестного хулигана в подъезде собственного дома с целью завладеть норковой шапкой. Договорились?
– Договорились, – согласился тот, пожимая на прощание Крымову руку. – Я ловил сегодня на Рузском водохранилище и про вас ничего и знать не знаю.
Он уехал, а Крымов направился к хирургу...
– Что это вы грызли? – удивилась женщина в белом халате с мощными руками. – Алмазные орешки что ли?
Но Крымову было не до шуток. Особенно, когда он узнал, что во время предстоящей операции ему удалят как минимум четыре зуба, и еще столько же необходимо было залечить и обработать для дальнейшего протезирования. Правда, как работнику милиции, состоящему здесь на льготном обслуживании, ему предложили сделать все это под общим наркозом. Крымов, всегда с опаской относившийся к зубным врачам, согласился на наркоз, чтобы не видеть, что с ним делают и, конечно, чтобы не чувствовать боли. Перед началом операции он позвонил домой жене и, кратко посвятив ее в якобы случившееся с ним несчастье в подъезде, попросил через пару часов приехать за ним в поликлинику на машине.
Вскоре игла вошла ему в вену. Сидя в кресле и погружаясь в беспамятство, Крымов чувствовал запахи зубного кабинета, слышал позвякивание инструментов, видел рядом деловито суетившуюся медсестру, а прямо перед собой - батарею отопления...
Эта, покрашенная в голубоватый цвет, батарея растягивалась, словно гармошка и прямо из нее высовывалась трясущаяся голова щуки с широко раскрытой окровавленной пастью. Щука медленно приближалась к его лицу, и, залитые розовой слизью, белоснежные зубы-иголки заставляли Крымова в ужасе вдавливаться в кресло. Потом пасть с клацаньем захлопывалась, становясь при этом похожей на огромный утиный клюв, и с силой врезалась прямо ему в рот. И Крымов чувствовал, как она разгрызает ему зубы, десны, всю челюсть, всю голову. Он пытался закричать, но не мог, потому что в его рот и дальше - в самое горло проникала толстая, извивающаяся, скользкая, отвратительно пахнущая тиной и гнилью щучища...
Окончательно от действия наркоза Крымов отошел у себя дома. Жена, помогавшая ему раздеться, сказала, что никогда еще не слышала, чтобы он так матерился. А ругаться он начал с того момента, как встал с кресла и, нащупал языком, что во рту у него не хватает пяти зубов вместо четырех.
– Коновалы! Всю челюсть повыдергивали! – обрушился он на врачей, делавших операцию, перемежая литературную лексику многоэтажными конструкциями, вычитанные им когда-то в словаре тюремно-лагерно-блатного жаргона. И пока жена под руку выводила его, слегка пошатывающегося, из поликлиники на улицу, доставалось каждому, кто попадался ему на глаза, в том числе и ей самой. Но чаще всего он с какой-то досадой и раздражением выкрикивал непонятное: ”Это все ты, сука – щука!” и добавлял: “У, с-щучье племя!”. При этом глаза его становились круглыми, а сам он казался обеспокоенной жене совсем чужим человеком.
Следующие два дня Крымов просидел дома. Раны во рту потихоньку затягивались, правда, его постоянно приходилось полоскать. К тому же, есть он был вынужден с чайной ложечки, причем исключительно бульон, кашу, картошку-пюре и мягкий, без корочки, белый хлеб. Но все это было временными явлениями. А вот как быть с постоянно лезущими в голову мыслями, Крымов не знал.
Думал он постоянно об одном и том же – о Раевском водоеме, о населяющих его щуках и о погибших вокруг него людях. “Аномальная зона”, – сказал Василий Павелко про Раево. Правда, сказал он это в ироничном тоне, который в тот момент Крымов и сам готов был поддержать. Но теперь ему было вовсе не до шуток. В маленькой отчужденной от городов и дачных поселков деревушке что-то было не так. И, как следователь, он должен был с этим разобраться.
Во вторник с утра Крымову вновь предстояло посетить стоматологическую поликлинику. Вообще-то он с радостью бы от этого отказался – Крымов заранее краснел, представляя, какими глазами будет смотреть на врачей, после того, что он устроил по окончании операции. Жена настаивала, чтобы он взял с собой коробку конфет, отчего ему еще больше становилось не по себе. За всю жизнь Крымов еще ни разу не делал презентов - это казалось ему не совсем удобным.
– Даже маленькая коробка конфет, подаренная должностному лицу, была и будет скрытой взяткой, – убеждал он жену. – И хотя я понимаю, что виноват, но работа есть работа: у врачей – своя, у меня - своя.
Они долго спорили, и, в конце концов, жена, заявив, что отблагодарить врачей просто обязана, убежала в ближайшую булочную-кондитерскую. Крымов же вытащил из почтового ящика свежую газету районных новостей и, как всегда, в первую очередь заглянул в раздел криминальной хроники и происшествий. А через минуту он уже набирал номер телефона оперуполномоченного Василия Павелко, чтобы выяснить, при каких же таких неясных обстоятельствах замерз насмерть в деревенском доме нигде не работающий гражданин Ерохин Юрий Сергеевич, и откуда это стало известно.
– Да, не знаю я ничего, Игорь Викторович, – ответил старший лейтенант с нескрываемым раздражением. – Из этого Раево подобные вызовы, всегда одинаково приходят. Позвонили в отделение милиции, сказали, что нашли замерзший труп, вот и все.
– Как все?! – возмутился Крымов. – На место кто выезжал?
– Я, конечно... – Павелко замялся, потом, словно решившись, выпалил без остановки. – В общем, нечистое это дело! Приехали мы - в доме температура достаточно теплая, рефлектор, как был включен, так и работает. Ну, ты сам должен помнить... А Ерохин этот лежит рядышком заиндевевший. Судмедэксперт констатировал летальный исход от почти моментального чрезмерного охлаждения организма. Словно в морозильник его запихнули. Нашел его все тот же Дурандин в воскресенье утром – говорит: “Хотел винца надыбать, чтобы опохмелиться”. Ему, мол, Григорий Филиппов бутылку задолжал. Вот и надыбал еще одного покойничка!
– Постой! – почти закричал в трубку Крымов. – Когда, согласно заключению, смерть наступила?
– Может сразу спросишь, не я ли был последним, кто видел Ерохина живым? – обозлился Павелко. – Или примчишься в управление и попросишь, чтобы следы в его доме идентифицировали с моими и твоими? Так вот, пока ты в машине околевал, самогон в бутылку переливал он, и когда я уходил из этого чертова дома, где было совсем совсем не холодно, наш бомжара прекрасно себя чувствовал!
– Я не про то, Василий, – вздохнул Крымов. – Я про... щуку...
– То есть?
– Мне кажется... Может быть это все фантазии... Но я только сейчас про Ерохина подумал. То есть, что ты мою неизбежную смерть на него перебросил. Другими словами, если бы не он, то в субботу обязательно умер бы я.
– Ты хочешь сказать – если бы не его сто пятьдесят граммов самогона?
– Я не шучу, Василий.
– Да ты хуже, чем шутишь! Ты, наверное, бредишь! Только, пожалуйста, не забывай, что о том, где мы были на рыбалке, сообщать уже поздно. Надеюсь, ты все прекрасно понимаешь. Тем более следствию это не поможет. Впрочем, и следствия-то никакого нет. Замерз бомж и все тут. А про “неясности”, написанные в газете, завтра уже никто не вспомнит...
– Не вспомнит, если в Раево еще кто-нибудь не погибнет, – сказал Крымов мрачно. – И если Пряхин, наконец, не заговорит.
– Там видно будет, – теперь уже безразлично сказал Павелко. – Кстати, как твои зубные дела?
– Общий наркоз – и пяти зубов, как ни бывало, – горько усмехнулся Крымов. – Сейчас еду к стоматологам на осмотр.
– Ничего себе! – присвистнул Павелко. – Так что же, все-таки, с тобой там, на пруду, произошло?
– С нами, Василий, произошло, с нами! Только давай это все завтра в отделении обсудим, а то мне уже пора...

* * *

После разговора с Крымовым Павелко долго еще сидел у телефона. Следователь помог ему оформить мысль, вот уже второй день крутившуюся у него в голове. “Перебросил неизбежную смерть...” – сказал он, и теперь оперуполномоченный вновь и вновь переваривал в себе смысл этих трех слов.
Когда в Раево он тащил Крымова к машине и потом пытался привести в чувство, Павелко и в самом деле казалось, что тот вот-вот отдаст богу душу. Очнувшись, Крымов сказал, что замерзает, и теплый, даже горячий воздух вовсю работающей печки его не согрел. В доме у бомжа было достаточно тепло. Правда, когда Павелко уходил оттуда с наполненной бутылкой, ему показалось, что Ерохина вдруг начал бить сильный озноб. А Крымову, вроде бы, полегчало еще до того, как он выпил...
Павелко вспомнил, как, месяца два назад, приехал на встречу с Ларисой с сильно вывихнутой в кисти рукой. Вывих он заработал при задержании в баре не в меру разбуянившегося посетителя, как назло оказавшегося самбистом. Вскоре кистью невозможно было пошевелить – даже рулить пришлось одной рукой. Вычерчивая на распухшей руке йодную сеточку, Лариса складывала губы в трубочку, дула и приговаривала: “У кошки заболи, у собачки заболи, а у Васеньки – заживи...”. Он еще прибавил тогда, что пусть лучше рука заболит у того долбаного самбиста. А Лариса, словно не поняв шутки, сказала, что, к сожалению, на хулиганов ее заклинание не распространяется...
Так, может быть, в Раево и впрямь на людей действует что-то типа заклинания? Но это же бред, мистика, выдумка зеленого Крымова! И все же, в любом случае, в той деревне есть что-то загадочное. Может быть, эти загадки поможет разрешить, обвиняемый в двойном убийстве, Пряхин. Пусть Крымов пока его не расколол, но, кто знает - что он скажет теперь.
Чтобы вызвать обвиняемого на допрос, Павелко пришлось докладывать Панцелютину. Он вошел в тот самый кабинет и не мог не заметить, как при его виде у начальника изменилось лицо. Кажется, из них двоих майор ненавидел Павелко гораздо сильнее. Для старшего лейтенанта это могло окончится плачевно. Даже не в плане продвижения по службе. Панцелютин вполне мог поручать ему самые безнадежные дела, да, наконец, просто подставить под криминал.
Виктор Пряхин выглядел неважно. Бледность, круги под покрасневшими глазами говорили о том, что его не на шутку мучает бессонница. Откровенного разговора с ним не получалось. На каждый вопрос, обвиняемый словно подбирал удобные ему объяснения.
Даже когда Павелко стал расспрашивать конкретно про саму рыбалку, то есть интересовался, к примеру, какого размера попадались окуньки, мелкий или крупный мотыль служил насадкой, на каком расстоянии от дна происходили поклевки, Пряхин надолго задумывался, нервно кусал губы и отвечал как-то по книжному, словно по памяти читал инструкцию начинающему рыболову.
Павелко даже стало обидно, что его держат за дилетанта, и он, как бы невзначай, похвастался, что сам в Раево выловил на жерлички щуку, причем на целых три кило...
Это сообщение насторожило и даже испугало Пряхина.
– Когда вы ее поймали? – вытаращил он воспаленные глаза и даже привстал со стула.
– Вчера, ближе к вечеру, – невозмутимо соврал Павелко.
– И ничего не случилось?!
– С кем, с щукой?
– Нет, с вами. То есть, – Пряхин замотал головой, – с кем-нибудь другим?
– А что должно было случиться? – внешне удивился Павелко, но на самом деле напрягся в ожидании услышать главный ответ.
– Чем вы убили щуку? – вместо этого снова спросил Пряхин.
– Да не убивал я ее, она сама на морозе замерзла, – сказал Павелко задумчиво, а спустя некоторое время, добавил:
– Это только вы своим жертвам головы пешней проламываете...
На охоте и рыбалке, чтоб не чудились русалки, никогда не пейте водку на жаре! (c)

Di_Mok  АВТОР ТЕМЫ
Эксперт PHP
Эксперт PHP 

Рассказы и повести Евгения Константинова

Сообщение Автор Di_Mok 27 ноя 2010, 03:22

Вторая часть целиком не влезла из за квоты.

Продолжение

После открытия спойлера в самом низу всей информации останется дополнительная кнопочка для его закрытия
Не прошло и полутора часов после окончания допроса, как Павелко вновь вышел на лед Раевского пруда. Его словно что-то притянуло в эту деревню, на этот водоем, но объяснить, ради чего он здесь, Павелко не мог.
Вопросы Виктора Пряхина: “Чем вы убили щуку?” и “Не случилось ли что-нибудь с кем-то другим?” словно включили у него в мозгу некую кнопку. Отпустив обвиняемого и больше не обмолвившись ни с кем даже словом, Павелко заскочил домой, переоделся, схватил рыболовные причиндалы и помчался прочь из города.
Только сейчас, глядя на сереющее небо, он сообразил, что время для начала рыбалки было неподходящим – шел уже третий час короткого декабрьского дня. И все равно Павелко стал сверлить лунки приблизительно в тех же местах, где ловил в субботу с Крымовым.
После пятой лунки он вдруг вспомнил, что не взял с собой насадку. Правда в бардачке его машины лежало пару бутербродов с ветчиной, и можно было попробовать насаживать на крючок хлебный катышек, но такая насадка пригодилась бы скорее летом, к примеру, на карася, но только не для ловли окуня из подо льда. Оставалось блеснить, хотя такая ловля ему нравилась не особо, да и хороших окуневых блесен он с собой не имел.
Привязав вместо мормышки маленькую посеребренную изогнутую пластинку с подвешенным тройничком, Павелко вернулся к первой просверленной лунке и опустил в нее блесну. Поклевка произошла при первом же взмахе удилищем, но подсечь рыбу не удалось. Он стал махать еще и еще, перешел к другой лунке, к третьей, менял ритм игры, проверил все уровни воды, но все было бесполезно – больше приманка никого не заинтересовала.
Постепенно темнело. Да и морозец давал себя почувствовать. Уже не надеясь, что-нибудь поймать, Павелко все чаще поглядывал по сторонам. До сих пор он еще не заметил ни одного человека. Хотя в некоторых домиках и зажегся свет, и кое-где из печных труб вился дымок, деревня жила какой-то особенной беззвучной жизнью. Большинство занесенных снегом домов пустовали, и старший лейтенант знал почему. Вон те были проданы москвичам, которые приезжали сюда только на лето; хозяева вон тех умерли своей или не своей смертью; вон в том жил, сидящий теперь в тюрьме, гражданин Либохин, а вот этот еще на позапрошлой неделе принадлежал Григорию Филиппову.
Дом покойного в течение трех дней служил приютом еще одному человеку. На свою беду Юрий Ерохин забрался именно под эту крышу. Нашел там еду, спокойствие, тепло и... свою смерть.
Василий Павелко мог по памяти нарисовать несложную схему устройства этого дома, мог вспомнить в каком углу какая мебель стоит, сколько там окон и табуреток... Он только не мог объяснить, почему же Ерохин в теплом доме умер от холода.
Павелко поежился и растер лицо рукавицей. Рыбалку давно пора было закончить. Но вместо этого он достал из ящика удочку, оснащенную мормышкой с двумя крючками, называемую “козой”, и попробовал ловить на нее. Словно в награду за настойчивость, кивок удочки вдруг согнулся, и рыбак вытащил из черной лунки дергающегося окунька.
А еще через три минуты Павелко торопливо покидал пруд, оставив на льду, в том самом месте, где в субботу поймал щуку, одну-единственную заряженную жерлицу.

* * *

...Василий почти никогда не подсаживал голосующих на дороге. Но сейчас он почему-то подумал, что обязательно должен подвезти стоявшую на обочине девушку. Она подняла руку, просяще затеребила пальчиками, и он нажал на тормоза.
– Ой, а вы не довезете меня до Домодедово? – будто специально подчеркивая каждое “о”, спросила девушка, когда Василий раскрыл перед ней дверцу.
– Да ты хоть знаешь, милаша, сколько до твоего Домодедово пилить?! – передразнивая, заокал он.
– Ой, – жалобно захлопала она густо накрашенными ресницами, – ну мне хотя бы до Домодедовского поворота...
– Ладно, залазь, – смилостивился Василий. – Ремень можешь не пристегивать.
“Милаша" ловко запрыгнула на переднее сидение, подозрительно посмотрела назад, словно проверяя, не спрятался ли там кто, и, когда машина тронулась, лукаво доверительно спросила:
– А нас из-за этого ремня не оштрафуют?
– Я сам кого хочешь оштрафую, – усмехнулся он.
– А вы, что – милиционер? – округлила она и без того больше, напоминающие коровьи, глаза.
– Нет, я маньяк-насильник-вапмир-кровосос! – прохрипел Василий. – Видишь клыки? – и он угрожающе оскалился.
– Ой, тоже мне, – расхохоталась попутчица, – разве у вас клыки! Клыки должны быть длинненькие и остренькие.
– Да что ты говоришь! – тоже рассмеялся он. – Тебя как звать-величать?
– В нашем племени меня все Сусанной зовут.
– Что значит, в вашем племени? – нахмурился Василий, на что Сусанна не обратила внимания. – Ты чем, вообще, в жизни-то занимаешься? – спросил он построже.
– Ой! Чем занимаюсь... – Сусанна игриво подмигнула, – тем же, чем и все наши девчонки.
– То есть? – не сразу понял Василий, но, глянув на готовую прыснуть со смеху молоденькую попутчицу, сообразил, и подмигнул ей в ответ. – И почем сегодня это занятие?
– Ой, это, смотря, какая услуга, – с готовностью стала рассказывать она, все также непривычно для здешних мест окая. – Если прямо на ходу за рулем, то полтинничек, а если остановиться и со всеми делами то по договоренности...
– А если не за рулем, но за полтинничек?
– У вас есть деньги, время, и появилось желание? – Сусанна положила левую руку ему на коленку и, поглаживая, стала приближать ее к паху.
Василий почувствовал, что у него и впрямь появляется “желание”. Он сбавил скорость, на первом же повороте свернул с трассы и, проехав немного вдоль ряда высоких заснеженных елей, остановил машину.
– У меня все есть, – сказал он и зажал ее руку ногами. Она даже не сделала попытки вырваться. Наоборот, перебирая пальчиками продвинулась еще дальше и, в то же время, гладя Василия правой рукой по щеке и шее, приблизила губы к его губам. Он позволил поцеловать себя, после чего и сам пустил в ход руки.
– Если полное имя Сусанна, то уменьшительно-ласкательное – Суса? – спросил он, залезая к ней под свитер.
– Нет, это капельку грубовато, – прошептала она, – лучше называй меня Суска.
– Как-как ты сказала? – Василий почувствовал, что ее руки отчего-то оказались влажными.
– Щу-с-ка, – выдохнула она ему в лицо и широко раскрыла рот, приготовившись поцеловать. Но Василий немного отпрянул и вдруг увидел, что язык у Сусанны стал неестественно белого цвета. Она же специально высунула его, давая возможность получше разглядеть, что поверхность языка словно щетка, покрыта множеством меленьких иголок.
Он хотел спросить, что это такое происходит, но Щуска, растопырила щеки-жабры, распахнула пасть и, подавшись вперед, впилась острыми длинными клыками в его нос и верхнюю губу...

* * *

Павелко проснулся от собственного крика и нервно огляделся. За окнами была полная темень, в машине – чуть светлей из-за зеленых огоньков приборной доски. На соседнем сиденье что-то блеснуло. Он протянул руку, нащупал бутылку и все вспомнил...
Уйдя с пруда, он завел мотор, и, пока прогревалась машина, решил перекусить. И тут старлей наткнулся в бардачке на полупустую бутылку, закупоренную газетной скруткой. Рядом провокационно валялся раскладной стаканчик. Павелко поразмышлял немного, потом решился и откупорил бутылку.
Пил он, наливая совсем понемногу, закусывал, экономя не слишком толстые бутерброды, и все думал, думал, одно за другим вспоминая произошедшие в Раево несчастья. В конце концов, бутылка оказалась пустой, а он так и уснул за рулем...
Сейчас стрелки на часах показывали начало первого. Давно пора было быть дома и спокойно спать в своей кровати, не видя таких идиотских снов. Павелко ощупал губы, нос, щеки и, убедившись, что все в порядке, открыл дверцу и в сердцах сплюнул в темноту. Потом выбросил на улицу бутылку и тут же подумал, что сделал это напрасно.
Пришлось выходить из теплой машины и с фонариком ее искать. Оказалось, что бутылка долетела до самого льда. Подняв ее, Павелко переключил фонарик на дальний свет и осветил пруд. Жерлица высветилась тонкой черточкой, и Павелко сразу понял, что она “сработала”. Но, почему-то, впервые не обрадовался поклевке...

* * *

Каждую свободную минуту в течение дней, пока Крымов не ходил на службу и занимался зубами, он посвящал разгадке не дававшей ему покоя тайны. Он был уверен, что многие вопросы может прояснить Виктор Пряхин, и с нетерпением ждал с ним очередной встречи.
Но первое, что он узнал, появившись в управлении, было известие, что Пряхин мертв. Утром, его нашли лежащим на полу своей камеры в луже крови с глубокой раной в затылке. По всему было ясно, что умер он не своей смертью.
В управлении все ходили мрачные. Дело было нешуточное – пахло служебным расследованием со всеми вытекающими из этого последствиями.
По поводу Пряхина говорили, что смерть наступила примерно во втором часу ночи, когда в отделении, кроме дежурного и его помощника, никого не было. Рана была нанесена острым длинным четырехгранными предметом, но кто и с какой целью мог это сделать, оставалось полной загадкой.
Крымову необходимо было переговорить с Ларисой Федоровой, осматривавшей труп. Но ему посоветовали пока этого не делать. Медсестра все еще не могла прийти в себя, после случившейся с ней прямо в камере истерики...
Сейчас Лариса сидела в медицинском кабинете и разглядывала свой тонкий мизинец, свой длинный ноготь, покрашенный лаком с блестками, и вновь и вновь представляла, как он погружается в голову покойного.
Она никак не могла обнаружить рану – так много было крови на лице, на шее, на волосах. Почувствовав под пальцем пустоту, Лариса надавила чуть посильнее, и неожиданно палец ушел в голову почти полностью. В камере было прохладно, и голова Пряхина была холодной, но за ту долю секунды, пока палец был внутри ее, Ларисе показалось, что мозг живой, что она чувствует его тепло, его биение. Она вскрикнула и растопырила пятерни, а голова, словно продырявленный детский резиновый мячик, наполненный водой и надетый на палец, какое-то время еще держалась, а потом сорвалась и стукнулась об пол...
Позвонил телефон, и она сняла трубку.
– Ларочка, как вы себя чувствуете? – обеспокоенно поинтересовался Панцелютин.
– Более-менее. Вы узнали, как это произошло?
– Все узнаем, на то мы и милиция, – обнадежил майор. – Только вам об этом думать не надо – у вас другие обязанности. И я очень жалею, что пустил вас к телу – на это есть судмедэксперт. А вы всего-навсего медсестра.
– Ничего, на то мы и милиция, – Лариса всхлипнула, – но мне прямо показалось, что это я его... Когда мой палец... вошел... то есть оказался...
– Все-все-все, прекратите! – Панцелютин повысил голос. – Собирайтесь, Ларочка, домой, там отдохните и не думайте об этом. А убийцу мы разыщем...
По дороге домой Лариса остановилась напротив входа на елочный базар. До Нового года оставалось несколько дней. Она подумала, что может купить елку прямо сейчас. Пока будет ее устанавливать, наряжать – а это всегда было для нее самым любимым занятием – глядишь, и перестанет думать об одном и том же. Правда, в управлении был разговор, что елки, притом отборные, обязательно завезут для каждого сотрудника. И все же Лариса не удержалась и зашла на базар.
Она специально, чтобы подольше с ней повозиться, выбрала самую большую и самую разлапистую елку. Тащить ее оказалось очень неудобно и тяжело. Не успела она подумать о машине, как напротив притормозила красная “Нива”, и Лариса увидела Василия Павелко. Он подбежал с распахнутыми объятиями, прижал ее к себе вместе с елкой, при этом уколовшись и уколов ее пахучими иголками, и поцеловал в щеку.
– Что-то в этом году рановато нам их завезли? – сказал он, открывая заднюю дверцу и запихивая елку в машину. – Смотри, какая! А мне, небось, самая облезлая достанется.
– Да я ее только что на базаре купила, – Лариса помогла загнуть в салон топорщившиеся ветки. – Ты решил меня домой подвезти?
– Почему нет? Садись в машину, а я тебе сейчас кое-что покажу. Нет, даже подарю, – он достал из рыболовного ящика завернутый в белую тряпочку продолговатый предмет и, садясь за руль, вручил его Ларисе. – Вот – держи сюрприз к праздничку.
– Там что – полено? Или новогодний кирпич? – она прикинула, что таинственный подарок весит килограмма два.
– Ну, если хочешь – разверни, – разрешил Василий, трогая машину с места. – И порадуйся за меня – какой я молодчина.
– Ты в управлении был сегодня? – спросила она, начиная развертывать тряпочку.
– Пока еще не добрался.
– Так ты не знаешь, что у нас случилось?
– Нет, – Василий нахмурился.
– Виктора Пряхина убили. Прямо в камере...
– Как?! – Василий резко нажал на тормоза. – Кто? Когда?
– Никто ничего не знает, – с расстановкой сказала Лариса, наконец, освободив от тряпки поленце, оказавшееся замороженной рыбой. – Ой, это что такое? Щучка, да?
– Не щучка, а щуска, – поправил Василий.
– Большая... – Лариса сковырнула ногтем с хвоста несколько ледяных крошек, погладила рыбу по спине и вдруг увидела на ее голове аккуратную ромбовидную ямку...

* * *

На улице валил густой мокрый снег. Крымов глядел в окно и готов был кусать себе локти. Желание еще раз, притом срочно, побывать в Раево у него возникла с самого утра. Но сначала он пытался выяснить, все обстоятельства, связанные со смертью Пряхина, затем дожидался появления в отделении Василия Павелко, а теперь ехать в деревню было бесполезно – все следы замело.
Зато наконец-то объявился Павелко. Крымов по телефону попросил его, как выпадет свободная минута, сразу же к нему заглянуть, но тот особенно не спешил. А когда старший лейтенант вошел в кабинет, по-деловому постучав в дверь, с серьезным, даже хмурым выражением на лице, следователь понял, что разговаривать с ним будет не просто. Павелко задал вопрос первым.
– Ну что, Игорь Викторович, думаешь о Пряхине? Кому из наших могла его смертушка понадобиться?
– Пока все неясно. Кандидатов на подозреваемых не вижу, – сказал Крымов. – Может быть, ты что-нибудь подскажешь?
– А что я могу подсказать! – развел руками Павелко. – Ты его дело вел – вот у тебя и должны быть соображения.
– Что Пряхин вчера на допросе нового сказал?
– Да ничего. Я его и вызывал то, чтобы про рыбалку поговорить...
– При чем здесь рыбалка, Василий? При чем здесь это? – взвился Крымов. – Сколько уже людей в Раево погибло? А мы _ рыбалка!
– Да, действительно, – Павелко прищурился, – рыбалка тут совершенно ни при чем.
– А тогда скажи мне, пожалуйста, зачем я попросил тебя именно на тот пруд поехать?
– Ну, это уж...
– Может затем, чтобы половины челюсти лишиться? – Крымов оттопырил пальцами нижнюю губу, показав вставные зубы. – Или чтобы в тот же день в теплом доме бомжара дуба дал?!
– Зачем все это связывать?
– А как же не связывать! Я как раз за то и зарплату получаю, чтобы всякие там фактики в цепочку связывать! – кричал Крымов. – И в том-то и дело, что рыбалка здесь очень даже при чем. Мои зубы, ни с того, ни с чего раскрошившиеся, очень даже при чем. Только... Не понимаю я...
– Не понимаешь, при чем здесь смерть гражданина Пряхина? – вставил Павелко, как бы подсказывая.
– Да, – Крымов внимательно посмотрел ему в глаза и спросил. – Василий, помнишь, ты признался, что древня Раево тебе по ночам сниться стала?
– Мне много снов снится.
– Так вот, теперь она мне тоже каждую ночь снится! – не замечая безразличного тона, с жаром стал говорить Крымов. – Дом снится, в котором мы с Ерохиным разговаривали, вся деревня снится, дорога к ней, пруд и особенно щука, которую ты поймал, и из-за которой у меня...
– Из-за которой у тебя, видите ли, зубки выпали, когда поскользнулся и мордой об лед шмякнулся, – грубо перебил Павелко, отчего Крымов даже опешил.
– Что-то мы с тобой, Игорь Викторович, оба на этой деревне свихнулись немножко, – тут же примирительно улыбнулся старший лейтенант. – А нам бы не пельменьки перебирать, а вместе подумать, кто в родном нашем управлении гражданину Пряхину голову продырявил?
– Да, – согласился Крымов, с тоской посмотрев на падающий за окном снег, – надо подумать...

* * *

Чтобы не обижать Василия, Лариса на следующее же утро сказала ему, что жареная щука была очень вкусной, что она с удовольствием ее съела и родителей угостила, и чтобы он ловил еще и побольше.
На самом же деле щука, завернутая в тряпочку, три дня пролежала в морозилке. Каждый вечер, возвращаясь домой, Лариса вынимала ее, клала на стол, чтобы разморозить, а потом приготовить, но вскоре убирала обратно. Ранка на голове рыбы не давала ей покоя. Из-за этой ранки щука вызывала у Ларисы отвращение и какой-то необъяснимый страх. Беря ее в руки, она тут же вспоминала, как, ощупывая окровавленную голову Пряхина, наткнулась на точно такую же рану...
В конце концов “новогодний сюрприз” оказался в мусоропроводе, и Лариса, вроде бы, успокоилась. Но, когда сегодня во время обеда Василий зашел к ней в кабинет и обнял, приготовившись поцеловать, она неожиданно для себя поинтересовалась, чем он обычно убивает пойманных щук.
– Ну вот, я пришел свидание назначить, а она орудиями убийства интересуется, – сказал Василий с напускной обидой.
– Нет, ну, правда? – Лариса удержала его за локти, не давая отстраниться. – Каким-то шилом, да?
– Зачем шилом? Я душу их своими руками – вот так! – он, сделав страшными глаза, схватил ее за шею и начал трясти.
– Отпусти, Вася! Что ты сжал-то? Больно! – вырвавшись, она с озабоченным видом подошла к зеркалу, приподняла свои густые волосы и увидела проступившие на шее красные пятна. – Ну вот, теперь синяки останутся!
– А кто их, кроме меня, увидит? – Василий подошел к ней сзади, обнял и поцеловал в шею. – Тем более сегодня вечером...
– Нет, – Лариса замотала головой, – только не сегодня.
– В этом кабинете...
– Только не здесь!
– А то в прошлый раз не закончили из-за твоего майоришки.
– Вот именно, – сказала она с усмешкой.
– Что значит – вот именно?! – он развернул Ларису к себе лицом. – Что он твой, или, что мы не закончили?
– Отстань! – она пренебрежительно оттолкнула его от себя и, достав из сумочки расческу, начала причесывать разлохмаченные волосы.
Василия коробило, если женщины, с которыми он был близок, теряли к нему интерес. Он старался всегда оставлять за собой последнее слово, хотя, порой, это выглядело довольно грубо. Но Ларисе грубить не стоило. С ней еще работать и работать. Хотя...
– Ты спрашивала, чем я умерщвляю щук? – он открыл стеклянную дверцу шкафа, в котором лежали медицинские инструменты, и за лезвие вытащил из никелированного поддона скальпель. – Вот этой прекрасной вещью, – держа скальпель за кончик двумя пальцами, он покачал им словно маятником, – можно легко разрезать любое толстое брюхо. Даже, несмотря на погоны...
– А при чем здесь погоны? – Лариса отобрала у него скальпель, чтобы убрать обратно в шкаф, но Василий придержал дверцу.
– При том же, при чем и щуки, – сказал он и, наконец, нашел губами ее губы...

* * *

А еще через несколько часов в том же самом кабинете Ларису целовал уже майор Панцелютин. И она подчинялась, впрочем, не без некоторого удовольствия, его своеобразным желаниям, позволяя ласкать себя прямо на столе.
Был вечер, в управлении остались только дежурные, медицинский кабинет был заперт. Помешать или отвлечь Ларису и Панцелютина ни что не могло, и они не торопились. И он, и она были пока раздеты не полностью, но если на Ларисе осталась только одна не до конца расстегнутая блузка, то майор не снял еще с себя брюки и майку.
Он как раз приготовился сделать это, когда вдруг, сначала словно захлебнулся воздухом, а после заорал, схватив себя за живот. И Лариса с удивлением, переходящим в ужас увидела, что его белая майка ни с того ни с чего словно проткнулась в области пупка, сразу окрасившись кровью, и начала разрываться снизу вверх. А еще она увидела, как вместе с майкой разрывается и тело Панцелютина, из-за чего образовывается глубокая и страшная рана. Прямо в лицо Ларисе ударила струя горячей крови, попавшей ей в рот и в глаза, и она, зажмурившись и закрывшись растопыренными пальцами, завизжала, перекрывая рев майора, уже перешедший в хрип...

* * *

Найти предполагаемое орудие убийства майора Панцелютина помог оперуполномоченный Павелко. Скальпель валялся в снегу в нескольких метрах от здания управления напротив окна медицинского кабинета. Старший лейтенант принес его в пакетике, и скальпель сразу отправили на экспертизу. Следов крови на нем не нашли, а вот по отпечаткам пальцев на ручке установили, что принадлежат они медсестре Ларисе Федоровой.
Тут же возникла версия, что, распоров живот своему начальнику, пытавшемуся ее изнасиловать, Федорова, вымыла или тщательно вытерла скальпель, после чего выбросила его в форточку.
Версию эту поддерживал и дежуривший по управлению накануне вечером капитан. Он примчался на крики, раздававшиеся в медицинском кабинете, вышиб плечом запертую дверь и увидел полураздетую забрызганную кровью “медичку”, сидевшую на столе, а на полу - корчившегося в судорогах майора Панцелютина с выпущенными наружу кишками.
Сама медсестра ни в чем не сознавалась и вообще ничего не говорила. Если несколько дней назад многие в управлении видели, как при осмотре трупа с ней случилась истерика, то теперь на Федорову нашло что-то вроде онемения. А в управление прибыла комиссия из Москвы, и никого кроме Павелко, уже оказавшего помощь следствию, к делу не допускали...
Крымов сидел в своем кабинете за столом, перед грудой папок. Об убийстве майора Панцелютина он старался пока не думать. Здесь, вроде бы, все было ясно. Зато ох как много неясностей оставалось в “раевских делах”. В который уже раз их перечитывая, он дотошно вникал в каждую строчку, стараясь связать все смерти и вывести для себя некую общую картину, происходивших в Раево трагедий. Во всех этих делах прослеживалась одна общность - отсутствовала логика в совершении убийств.
Ну, какой, к примеру, смысл было Виктору Пряхину ни с того ни с чего убивать своего друга и его дядю? Ничем, кроме как неожиданного помешательства, этот поступок объяснить Крымов не мог. Также не представлял он, кому понадобилось убивать самого Пряхина. Не Ларисе же Федоровой. Разве что сделал это человек, которого Пряхин знал и мог выдать, – кто-то из сотрудников управления? Из них с покойным больше всех общался только сам Крымов, да еще, старший лейтенант Павелко. А, может, был еще кто-то?
Однако самой большой загадкой для Крымова оставалось происшедшее с ним самим на Раевском пруду. Его мучили два вопроса: что вдруг случилось с его зубами, и почему он чуть не умер от холода в машине Павелко? Василий уверял, что зубы он выбил, шмякнувшись мордой об лед, но сам-то Крымов хорошо помнил, что почувствовал боль раньше, то есть, когда с багориком в руках готов был помочь вытащить из лунки щуку...
Крымов не был суеверным, но, размышляя об этой истории, уже не раз назвал ее “карой небесной”. Карой за то, что он, всегда осуждавший рыболовов, сам стал одним из них. Ведь с ним не происходило ничего плохого, до тех пор, пока его не охватил рыбацкий азарт, пока ему вдруг жутко не захотелось, чтобы щука, которую подсек Василий, была обязательно поймана! И тот ее поймал, и щука замерзла в непривычной для себя среде... Когда она замерзала, чуть не замерз и он сам, а после выяснилось, что в тот же день умер от холода Ерохин.
Крымов припомнил протоколы допроса первого раевского дела, где говорилось, что застреливший свою жену из ружья гражданин Либохин, в тот же день охотился на нерестившихся щук.
Интересно, а что было бы, заколи Павелко щуку штыком, как он собирался сделать? Штыком... Виктор Пряхин был убит острым четырехгранным предметом...
На ходу надевая пальто, Крымов выскочил на улицу. Красная “Нива” как всегда стояла недалеко от входа в управление. Он открыл никогда не закрываемую старлеем переднюю дверцу и забрался в машину. Штык, которым он недавно открывал бутылку с водой, валялся все там же – в бардачке. Не мешкая, Крымов аккуратно завернул его в свой носовой платок и убрал в карман пальто. Тут его взгляд упал на лежащий на пассажирском сидении цветастый пакет.
Пакет был покрыт инеем, и завернуто в нем было что-то продолговатое, твердое и холодное. Разворачивая его, Крымов уже знал, что в нем. И он не ошибся – а в руках у него оказалась замороженная щука, причем с распоротым животом и вынутыми внутренностями...

* * *

В окошко машины легонько постучали. Крымов обернулся и увидел Василия Павелко. Несмотря на мороз, тот был без шапки и без своей меховой куртки - видимо не успел надеть.
– Что скажешь, Игорь Викторович? – переводя дыхание, спросил он, когда Крымов вылез из машины с щукой в руках. – Может, ты самогоночку искал, которой я тебя отпаивал? Так это напрасно – я давно ее выкушал...
– Василий, ты вот эту рыбину, где поймал? – Крымов поднес щуку чуть ли не к самому лицу старшего лейтенанта.
– Ну, даешь, Игорь Викторович! – ухмыльнулся Павелко. – Кто же тебе уловистые места откроет!
– Я серьезно спрашиваю, Василий! – Крымов готов был схватить его за грудки и как следует тряхнуть. Ты ведь поймал _ ее в Раево, вчера вечером, да?
– Далось тебе это Раево!
– Нет, ты ответь! – не унимался Крымов. – В Раево ловил?
– Почему это я должен кому-то отвечать? – наиграно возмутился Павелко. – И вообще, гражданин следователь, какое вы имели право чужую машину взламывать! – он вдруг вырвал рыбу из его рук и отступил, готовый к любым ответным действиям.
– Ты должен мне ответить! – шагнул к нему Крымов.
– Спокойно! Я знаю ваши зеленоватые наклонности, гражданин следователь. Вы не любите ловить рыбу, не собираете грибы, не убиваете комаров, – полушутливо говорил Павелко, шаг за шагом отступая от надвигающегося Крымова. – Но в смерти этой щучки повинен не я, гражданин вегетарианец. Я купил ее на трассе у незнакомого мужика, торгующего рыбой. Купил точно также, как и вы покупаете мясо зарезанных кем-то коровушек.
Следующий шаг он сделал не назад, а вперед из-за чего столкнулся с Крымовым грудь в грудь.
– На этом, я думаю, допрос окончен? – Павелко отступил в сторону, увернулся от пытавшейся задержать руки и, ничего больше не слушая, сел в машину и укатил.

* * *

Из электрички на платформу людей вместе с Крымовым вышло совсем немного. Одного за другим он спрашивал, как добраться до деревни Раево, но все недоуменно пожимали плечами, словно о такой и не слыхивали. Следователь уже подумал, что неправильно сориентировался по карте и вышел на остановку раньше или позже, когда молодой парнишка на его вопрос махнул рукой в сторону дальнего леса и сказал, что интересующая Крымова деревня как раз за ним. И посоветовал идти туда не напрямую, а сначала по просеке и уж потом, не переходя по мостику ручей, свернуть направо, откуда до Раево останется совсем чуть-чуть.
Чувствовался морозец. Идти Крымов старался как можно быстрей, боясь, что темнота застанет его в лесу, и он действительно заблудится. Видно было, что по заметенной снегом, петляющей среди толстых елей, тропинке, ходили редко. Сбиваясь с дороги, он пару раз проваливался в сугробы выше колен. Снег забивался в сапоги, и приходилось разуваться, чтобы его вытряхнуть. Мостика, как такового, он не нашел, но по нескольким уложенным в ряд деревьям и сырости вокруг них, догадался, что здесь и протекает ручей. Прежде чем повернуть направо, Крымов постоял какое-то время, прислушиваясь, но не услышал ничего, кроме ветра, шумевшего в вершинах деревьях.
Он совсем запыхался, когда вышел на опушку леса. За полем начиналось Раево. Приближаясь к деревне, Крымов подумал, что такое благозвучное название меньше всего соответствует происходящим здесь в последнее время событиям. Дай-то Бог, чтобы у них не было продолжения.
Уже издалека Крымом увидел на белой поверхности водоема темное шевелящееся пятно, оказавшееся вороной. Как только он ступил на лед, птица взлетела, держа в клюве что-то длинное, но потом уронила добычу и с противным карканьем уселась на верхушку самой высокой липы. Крымов погрозил ей кулаком, но она, словно назло, закаркала еще громче. И только после того, как он наклонился и, подняв снежный комок, широко размахнулся, ворона улетела.
В разных концах пруда Крымов насчитал восемь жерлиц. Одна из них стояла на том самом месте, где в прошлую субботу Павелко поймал щуку, и откуда только что взлетела ворона. Жерлица наверняка принадлежала старлею. Снег вокруг нее местами был в красно-желтых пятнах. Вороне, видимо, было чем здесь поживиться. Крымов сделал несколько шагов и поднял, оброненную ею, обваленную в снегу, тонкую кишку, скорее всего рыбью. И тут тишину нарушил шум приближающегося автомобиля...

* * *

Василий Павелко, по привычке оставив “Ниву” незапертой, сбежал с пригорка на лед. Оглядевшись и, как всегда, не увидев здесь ни одной живой души, он пошел по очереди проверять жерлицы. На одной живец был сорван или же сам соскочил с тройника, а на трех жерлицах окуньки оказались снулыми, и их следовало заменить.
“Поймать сегодня щуку просто необходимо, – думал Павелко, направляясь к замаскированной лунке, в которой у него в специальном кане со вчерашнего дня был припрятан живец. – Поймать и умертвить. На этот раз не обязательно протыкать ей голову штыком или вспарывать брюхо. Достаточно хорошенько шмякнуть рыбу об лед – и все дела. Но сделать это надо ближе к вечеру, лучше всего после шести, когда следователь Крымов уйдет из управления. Пусть смерть настигнет его где-нибудь на улице. Он вдруг упадет, и прохожие подумают, что человек поскользнулся, да так неудачно, что отбил себе все внутренности и сразу отдал богу душу”.
Нельзя сказать, что Павелко очень уж желал смерти следователю. К Игорю Викторовичу он относился совсем не так, как к майору Панцелютину. Вчера же, втыкая скальпель в анальное отверстие пойманной щуки, Павелко получил настоящее удовольствие. Ведь вспарывая рыбье брюхо, он, словно вторым зрением, видел, что совершается за несколько десятков километров отсюда с Панцелютиным – его соперником, обидчиком и врагом.
Как такое может быть, Павелко не знал. Но это было. Оперуполномоченный умел сопоставлять факты не хуже любого следователя. Но и кроме этого, что-то, независимое от его желания, заставляло поверить, что все, происходит с выловленной в Раевском пруду щукой, каким-то необъяснимым образом повторяется и с человеком, с которым общался “удачливый” рыбак. Так случилось с Ерохиным, так случилось с Виктором Пряхиным и, по-видимому, еще раньше – со многими другими. Так случилось и с майором Панцелютиным.
Только сегодня утром Павелко до конца осознал, какой таинственной силой обладает. Панцелютин, был мертв, но никому и в голову не могло прийти, кто на самом деле убил майора. Наоборот, для всех было очевидным, что сделала это медсестра Федорова. И только он, старший лейтенант Павелко, знал невероятную правду. И он же окончательно погубил свою любовницу, якобы найдя под окнами кабинета скальпель с ее отпечатками пальцев, который накануне сам же и выкрал.
Да, тайна была страшной, в нее невозможно было поверить, но все же еще один человек оказался очень близко к ее разгадке. И он тоже должен был умереть...
Павелко заменил последнего живца уже в сумерках. Часы показывали пятый час. Поклевка, а он был уверен, что хоть одна щука, но обязательно вздумает полакомиться предложенным ей окунишкой, могла случиться в любую минуту. Но лучше бы чуть попозже...

* * *

Крымова начала бить дрожь. В доме, куда он забрался – том самом доме покойного Григория Филиппова – было не теплей, чем на улице. Но трясло следователя все же не столько от холода, сколько от страха. Он смотрел в окно, видел колдующего над жерлицами Василия Павелко и про себя молился, чтобы, не дай Бог, тот поймал бы хоть одну щуку.
Здравый смысл говорил, что переживает Крымов напрасно, что все его предположения о якобы существующей взаимосвязи гибели в Раево людей и щук на самом деле являются ничего не значащим вымыслом. Но в то же время он осознавал, что именно в этом доме нашли свою смерть три человека. Причем точно такую же смерть, которая постигла щук, пойманных чуть раньше в местном пруду. И связывая в цепь, произошедшие в Раево события, он очень боялся, что сегодня одним из звеньев этой цепочки может стать и его смерть.
За окном совсем стемнело. Крымов подумал, что в это время всякая рыбалка должна быть закончена – все равно ничего не разглядеть. И словно в подтверждение своих мыслей, услышал, как заводится машина. Если Павелко покинет пруд, то он, пусть даже на ощупь, соберет эти проклятые жерлицы и куда-нибудь их выбросит. А там уж сообразит, что делать дальше.
Стуча зубами, он выскочил на улицу и почувствовал, что в доме все-таки было теплее. Здесь же ветерок сразу заставил начать растирать щеки и нос. Но с морозом справиться было не сложно, не особо переживал Крымов и за обратную дорогу к электричке через ночной лес. Главное – щука не поймана, Павелко уезжает, все обошлось!
Продолжая растирать лицо, Крымов спустился к пруду. Одну из жерлиц он заметил недалеко от берега, контуры еще парочки еле угадывались на фоне снежного покрова. Павелко говорил, что сделал эти орудия убийства своими руками. Крымов вспомнил, как тот, объясняя действие жерлицы, устанавливал ее у лунки, привычно протыкал крючком спинку трепыхавшегося окуня, опускал его под лед... Вспомнил, как из-за одного такого нехитрого приспособления он испытал боль, лишился пяти зубов...
Не дожидаясь, пока машина уедет, Крымов, уверенный, что с пригорка его не увидят, подбежал к ближней жерлице и наподдал по ней ногой. Та отлетела от лунки вместе с ледяными крошками, пружинка разогнулась, и катушка с леской закрутилась. Крымов схватил толстую и мокрую леску, зажал в кулаках и безуспешно попытался разорвать, при этом едва не порезав пальцы, потом со злостью перекусил и бросил, увидев, как ее конец моментально ускользнул в лунку. Туда же он отправил и катушку со стойкой.
После чего одну за другой утопил еще три жерлицы, отыскал следующую, наклонился к ней и чуть не наткнулся глазом на раскачивающуюся пружинку с флажком на конце. Жерлица сработала! К своему ужасу Крымов догадался, что маленькая катушечка медленно прокручивается и отдает воде леску, не тянувшему в глубину грузику и не живцу, а схватившей этого живца щуке. Он опустился на колени, протянул к жерлице дрожащие руки, и тут его ослепил яркий свет.
– Никак, Игорь Викторович, рыбку вздумали половить?! – Павелко осветил лунку и наклоненную над ней жерлицу, потом вновь направил фонарик на Крымова, который, щурясь, защитился от света рукой. – К тому же чужую рыбку, на чужие снасти! Зачем вам это, гражданин следователь? Вы же не рыбак!
– А я ловить и не собирался, – Крымов поднялся с колен и машинально отряхнул брюки от прилипшего снега.
– А что же – притащился сюда пельмени перебирать? – усмехнулся Павелко. Он снова посветил на жерлицу и увидел быстро крутящуюся катушку. – Подержи-ка, Игорь Викторович, – он сунул фонарик в руки Крымову, ухватил леску и ловко подсек.
Тащил он очень быстро. Крымову даже показалось, что на другом конце снасти ничего, кроме пустого крючка, нет – так легко Павелко управлялся с леской. Он освещал фонариком оконце черной воды и не знал, что делать. Будь сейчас у Крымова нож, он, наверное, перерезал бы леску. Будь он сильнее Павелко – давно набил бы тому морду и утопил бы к чертовой матери оставшиеся жерлицы. Это вряд ли окончательно решило бы проблему, но, возможно, могло отсрочить очередную трагедию.
Словно завороженный смотрел он за действиями своего сослуживца, пока тот не склонился над лункой и не запустил в нее руку. Только теперь Крымов окончательно осознал, что позволить выловить щуку ни в коем случае нельзя.
Он уже был готов броситься на Павелко, но вдруг виски его с силой сжало что-то горячее. Причем с такой силой, что Крымов закричал и, выронив фонарик, схватился за голову. Стало больно глаза. Их словно что-то вдавливало внутрь, и Крымов испугался, что они вот-вот лопнут под этим давлением.
Самым ужасным было то, что он не знал, как избавиться от боли, от этих неизвестных и невидимых тисков. Крымов отчаянно замахал руками, затряс головой, закрутился на одном месте. Ничего не помогало. Более того – он вдруг, словно подкошенный, плашмя шмякнулся на лед. Сильно ушиб правое бедро, кажется, в кровь разбил локоть. Попытка подняться не удалась. Что-то швырнуло его лицом вниз, потом приподняло и вновь швырнуло. Ничего не видя, Крымов стал шарить руками вокруг себя, стараясь за что-нибудь зацепиться. Пальцы наткнулись на какой-то узкий длинный предмет. Он зажал его в кулак и, словно змея, извиваясь все телом, стал бить по воздуху и по льду, пока вдруг не услышал рядом сдавленный вскрик...
Фонарик не так ярко, но все еще горел, когда Крымов открыл глаза. Он взял его в левую руку – правой лучше было не шевелить, и кое-как поднялся на ноги. Посветил вокруг. Павелко, вытянувшись в струнку, лежал на боку. Все лицо его было измазано чем-то черным. “В Раево каждый раз кровищи – по щиколотку!” – вспомнил Крымов слова старшего лейтенанта.
– Чем же это я тебя? – вслух спросил он у трупа и тут увидел рядом с лункой щуку. Она была какая-то тонкая, и, с виду, намного меньше по весу той, из-за которой он лишился зубов. В уголке приоткрытой пасти торчал тройник, ведущая от него, скрученная в кольца леска, обмоталась вокруг поваленной жерлицы. В глаз рыбы было воткнуто что-то длинное, вернее, она была буквально пригвождена этим ко льду. Крымов присел на корточки, посветил на загадочный предмет и узнал в нем тот самый четырехгранный штык, который он вытащил из бардачка машины Василия Павелко...

* * *

Впервые на Калитниковском, или как его называют в народе “Птичьем” рынке Крымов побывал еще мальчишкой – дошкольником. Он вспомнил, что тогда ему не понравилось здесь все: царившие на рынке запахи, шум, толчея. Не понравилось, что отец, не спрашивая, хочет он того или нет, поднимал его под мышки и чуть ли не вплотную приближал к стеклам аквариумов, за которыми сновали многоцветные рыбки, и подолгу держал так. Ему было неудобно, иногда даже больно, рубашка постоянно выбивалась из штанов, и отец, каждый раз ее заправляя, говорил, что сын у него неряха и шаляй-валяй.
Крымов вспомнил, как у него устали ноги, и как он сказал об этом отцу, но тот велел прекратить хандрить и все водил и водил его по рядам, разговаривал с продавцами, приценивался и почему-то всегда оставался недовольным. То и дело отец спрашивал у маленького Игорька, хотел бы он завести рыбок или черепаху, а может быть попугая или собачку, но тот только пожимал плечами. Заводить он никого не хотел – ему было очень жалко всех этих несчастных зверюшек, продаваемых хозяевами.
На самом деле, Игорька больше интересовало, к примеру, смогут ли рыбки в аквариуме, собравшись вместе и разогнавшись, пробить стекло, или через сколько минут хомячок перегрызет своими острыми зубками железный прутик на решетке, и легко ли будет собаке-пуделю перекусить ошейник... К его радости, отец тогда так ничего, кроме двух стаканов жареных семечек, и не купил.
И вот Крымов во второй раз в жизни оказался на “птичке”. Шла первая неделя апреля. Солнце пригревало вовсю, и, судя по тому, как были одеты прохожие, о зиме в Москве уже давно забыли. Толкаясь среди посетителей рынка, Крымов десять раз успел пожалеть, что послушал жену и, выходя из дома, под кожаную куртку одел еще и шерстяной свитер. Куртку он давно уже нес в руках, но все равно то и дело вытирал от пота лоб.
Крымов злился. Вот уже в третий раз он обходил ряды с рыболовными принадлежностями и все никак не мог найти то, что ему было нужно. Поинтересоваться же этим предметом, во второй раз он не решался. Вполне хватило первой попытки, когда на вопрос, у кого можно приобрести электроудочку, седовласый продавец поплавками мрачно посоветовал немедленно убираться ко всем чертям, пока его здесь же не кастрировали.
Про существование электроудочек Крымов узнал из одного рыболовного журнала. В статье про живописное и некогда богатейшее рыбой озеро, рассказывалось, как в последние годы оно оказалось практически опустошенным и загубленным браконьерами. Автор статьи называл электроудочки, которыми пользовались браконьеры, по-настоящему варварским изобретением, уничтожающим и молодь, и взрослых рыб. Как раз для этого ему и нужна была электроудочка.
Нет, он не стал ненавистником природы, хотя во время своей долгой болезни частенько вспоминал слова Павелко о ее враждебности человеку. Заболел он после последнего посещения Раево – заработал тяжелейшую двустороннее воспаление легких, да еще и с осложнением на сердце. Три недели провалялся в больнице, потом долечивался дома...
Павелко во многом оказался прав, и даже подтвердил эту правоту своей собственной смертью. Крымов не считал, что убил своего напарника. Он заколол только щуку, а уж с рыбаком расправилась какая-то другая, неведомая сила. Возможно сама Природа.
Что стало со старшим лейтенантом Павелко, никто так и не узнал. Тогда в Раево, увидев лежащих рядом трупы человека и щуки, Крымов долго еще сидел на льду и не мог прийти в себя. А потом принял самое простое, как ему казалось, решение: одну за другой утопил оставшиеся жерлицы, затащил тело Павелко в тот самый злополучный дом и закопал его в подполе. После чего сел в “Ниву”, доехал до Москвы и, оставив машину на одной из малолюдных улиц, вернулся домой. А на следующее утро “скорая” отвезла Крымова в больницу – несколько часов на холоде дали себя знать.
С тех пор прошло три с лишним месяца. На днях Крымов должен был вновь приступить к своим служебным обязанностям. Но прежде он собирался сделать одно очень важное для себя дело, а для этого ему необходима была электроудочка.
Он, наверное, долго бы еще слонялся без толку, если бы наконец не понял свою ошибку – спрашивать про запрещенное орудие лова надо было не у поплавочников и мормышечников, а у торгующих сетями. Вскоре он покидал рынок, унося “прибор”, представляющий собой маленькую коробочку-трансформатор с проводками и сачок на длинной ручке...

* * *
– Дяденька, много наловили?
Крымов вздрогнул, оглянулся и увидел на берегу паренька лет двенадцати. Паренек, явно пришедший сюда из какой-нибудь ближайшей деревни, был в кепке, длиннополой серой телогрейке с подвернутыми рукавами и в болотных сапогах, неровно обрезанных один ниже другого. В руках он держал длинную палку. Крымов, сидящий в одноместной резиновой лодке, только что выгреб на середину водоема. В это время здесь, в Раево, он никак не ожидал повстречать хоть кого-то. Тем более не собирался с кем-то разговаривать.
– Клюет рыбка-то? – снова крикнул паренек.
– Да нет, – недовольно отмахнулся Крымов, – ничего здесь не клюет. – Он выдвинул вперед ручку сачка, которую со стороны можно было принять за удочку, и, наклонившись, сделал вид, что возится со снастью.
– А вы на что ловите?
– На чернобыльника, – буркнул Крымов и повернулся к парню спиной.
– Вы бы лучше на красного навозного червячка попробовали, – не унимался тот. – Я вчера в Богачево знаете, каких плотвиц на червя натаскал! Во!
Вместо того, чтобы обернуться и узнать, что означает это “Во!”, Крымов взялся за весла и потихоньку стал грести к противоположному берегу. Лодка казалась ему ненадежной, готовой в любую минуту дать течь или предательски перевернуться. И все вокруг: вода, деревья на берегу, каждый дом и двор деревни тоже казались Крымову угрожающе-враждебными. Наверное, потому, что сам он ненавидел эту деревню и этот водоем. Потому, что вот-вот готов был опустить в воду сачок с электропроводами и включить убийственный для обитателей пруда ток, а после поджечь один из домов. И будь его воля, он, возможно, сделал бы так, чтобы Раево вообще перестало существовать, чтобы о нем все забыли.
Крымов не знал, есть ли где-нибудь еще такие места, такие зоны, такие вот водоемы, обитатели которых обладают невероятной способностью отвечать человеку тем же, что сам он предназначал для них. Раевская щука ни на секунду не оставалась перед людьми в долгу. “Око за око, зуб за зуб” – вот что приготовила она рыболовам. Он разгадал эту тайну большой ценой, и только он должен был справиться с этим ужасом, с этим проклятием...
– Дяденька, вы лучше в верховье плывите, – вновь донесся до него звонкий детский голос. – Там рыбы больше должно быть.
“Вот прилепился-то! – с досадой подумал Крымов. – Что ему, поговорить больше не с кем? Обязательно ко мне приставать?”
Он медленно развернул лодку, чтобы как-нибудь погрубей ответить парню, но тот уже куда-то подевался.
– Эй, пацан! – негромко позвал Крымов. – Куда, говоришь, плыть-то?
Назойливый советчик словно испарился, и теперь Крымову не понравилось уже и это. Он огляделся, напрасно надеясь увидеть хоть одну живую душу. Над деревней нависла тишина. Не слышно было ни лая собак, ни щебетания птиц, ни даже отдаленного карканья ворон. Крымову стало не по себе и очень захотелось прямо сейчас оказаться как можно дальше от этого места...

* * *

Антоха Дурандин приходил в Раево уже четвертый день подряд. И с каждым днем у него было все больше шансов добыть настоящую рыбу. То есть щуку. Окуньков и плотвичек он неплохо ловил на удочку и у себя в Богачево. А вот щука там не водилась.
Отец рассказывал, что раньше неплохо клевала щучка в Раевском пруду. И еще про тот пруд шла молва, что с давних времен обитала в нем огромная и загадочная щучища-маманька, считавшаяся среди местных жителей хранительницей всего живого в округе. Но однажды злой человек погубил ее, после чего вся щука в Раево перевелась.
Оказывается, ошибался отец. Антоха сам, своими глазами, вот уже три раза видел эту удивительную рыбу, знакомую ему раньше только по картинкам, да по кино. Она поднималась вверх по впадающему в Раевский пруд ручью и грелась там, на прогреваемом солнцем мелководье.
В первый раз, не успел Антоха обрадоваться тому, что увидел настоящую живую щуку, как она, похоже, испугавшись упавшей на нее тени, взмутив воду, стрелой ушла на глубину. Ожидая ее возвращения, он часа два просидел на берегу, но вновь увидел пятнисто-зеленоватую хищницу только на следующий день. Не мешкая, Антоха схватил с земли камень и бросил в рыбу. Он был уверен, что попал, но, когда муть рассеялась, ее и след простыл.
Вчера щука, словно дразня его, снова спокойно стояла на том же самом месте, недалеко от берега. Теперь Антоха решил оглушить ее палкой. Но или он был неточен, или рыба оказалась хитрее...
И вот сейчас у него в руках была не просто палка, а что-то наподобие остроги, железные зубья которой заменяли накрепко примотанные проволокой к ее концу две вилки, выкраденные Антохой в школьной столовой. Сегодня он сбежал с последнего урока, чтобы пораньше прийти сюда и, наконец, победить неуловимую рыбину.
Он увидел щуку, как всегда, застывшую на мели всего в метре от берега, и тоже замер. Ее плавники еле заметно шевелились, а выпученные глаза, казалось, осуждающе смотрят на него. Не отрываясь от этих глаз, Антоха начал плавно поднимать острогу. Щучий хвост дрогнул, затем слегка вильнул, и рыба медленно стала разворачиваться. Антоха, размахиваясь, подался вперед, и как только щука поплыла, швырнул острогу, и она воткнулась в дно прямо перед рыбьей мордой.
Щука, разметав хвостом брызги, метнулась в обратную сторону и оказалась зажатой сапогами, прыгнувшего в воду Антохи. Не медля ни секунды, парнишка подхватил ее под жабры и выбросил на берег...
Домой Антоха не торопился. Прежде надо было высушить одежду, да и подкрепиться не мешало. В кармане телогрейки у него были спички, кусок черного хлеба, завернутая в газетный кулечек соль.
Все время, пока парнишка собирал дрова, разводил костер и ждал, когда он прогорит, щука оставалась в ручье на кукане, сделанном из ивового прутика. И только после того, как на красные угольки костра лег серый невесомый пепел, Антоха вынул щуку из воды, стряхнул с нее капли, потом, не потроша, натер солью и стал держать над углями...
Он очень любил есть рыбу полусырой, когда она только-только начинала покрываться аппетитной поджаристой корочкой...

* * *

О том, что надо было бы оставить хоть один кусочек рыбы, чтобы принести домой и угостить мать, Антоха подумал, только когда бросил последние обглоданные косточки на угли костра.
“Вот жадина-то! Теперь ведь никто, совсем никто не поверит, что я щуку добыл! – сразу расстроился он. – А, может, она там не одна была? Вдруг мне еще разок повезет?”
Вместо щуки он увидел на мелководье прибитую к берегу и раскачивающуюся на волнах резиновую лодку. Хозяина резинки, с которым он не так давно разговаривал, ни в ней, ни где-либо на берегу видно не было.
“Утоп он что ли?” – подумал Антоха и направился на поиски незнакомца. Обойдя пруд, но так никого и не встретив, он вернулся к покинутой лодке и без труда вытащил ее на берег. С виду лодка была совсем новой, правда дно и борта ее были испачканы чем-то грязным, но это легко было отмыть.
Внимание Антохи привлекли сачок с проводами, присоединенными к коробке, похожей на аккумулятор. Антоха почесал затылок и вспомнил, что видел нечто похожее у приятеля отца, приезжавшего к ним осенью.
“Да это самая настоящая электроудочка! – догадался парнишка и схватил прибор. – Отец и дружок его такой вот удочкой за ночь целый мешок рыбы в Богачевском пруду наловили. Правда, их за это потом свои же деревенские рыбаки здорово отметелили. Но я-то ведь никому ничего не скажу! – глаза Антохи заблестели. – Ни про лодку не скажу, ни про электроудочку. Сейчас спрячу все в лесу понадежней, а завтра же с самого утра, пока все спят – сюда на рыбалку. Вот здорово!”

Опубликовано:
в книге "Криминальный клев" , серия "Библиотека "Искателя" - 2000;
в журнале "Сокол" № 4 - 2008
Дополнительная кнопочка для закрытия спойлера снизу после просмотра всей закрытой спойлером информации
На охоте и рыбалке, чтоб не чудились русалки, никогда не пейте водку на жаре! (c)

Di_Mok  АВТОР ТЕМЫ
Эксперт PHP
Эксперт PHP 

Рассказы и повести Евгения Константинова

Сообщение Автор Spika 27 ноя 2010, 10:20

:shock: :roll: :( НУУУУУУУУУУУУУУУУУУ :?
Каждый прожитый день-маленькая жизнь

Spika  
Татьяна
Татьяна 

Рассказы и повести Евгения Константинова

Сообщение Автор Андрей 27 ноя 2010, 18:24

Да,ну и фантазия у автора!
Хотя не беспочвенная.Как то летом попалась на глаза небольшая заметка в газете "Жирновские новости".Мужик чуть не помер от кровопотери.Блеснил на колебалку,стоя по пояс в воде,зацепил приличную щучку,и при вываживании она вдруг резко пошла прямо на него,распоров свободным крючком тройника какую-то вену на ноге.Хорошо,что до больницы было недалеко,быстро довезли.
Sony A550,ручка,вспышка,КМ28-75,Тамрон17-50,Sigma70-300,КМ-А1,Canon HV20

Андрей  
Хороший человек !
Хороший человек ! 

Рассказы и повести Евгения Константинова

Сообщение Автор Di_Mok 27 ноя 2010, 18:59

Spika пишет:НУУУУУУУУУУУУУУУУУУ

Не понравилось?

Плавающий букет кремовых роз

После открытия спойлера в самом низу всей информации останется дополнительная кнопочка для его закрытия
Мне и самому было смешно. И я действительно громко рассмеялся, поддержав донесшийся до меня гогот рабочих, реставрирующих мост через Истру и наблюдавших сцену моего «кувыркнадзе» с обрывистого берега реки в ее прохладные воды.
Да, кувыркнулся я знатно! И что обидно – успел пройти по самому краю берега несколько подобных, с виду вполне безопасных мест, но именно на этом, самом, на первый взгляд, ровном участке потерял под ногами почву и-и-и…
А виноват во всем – голавлик! Бойкая серебристая рыбешка выскочила за блесной, но я зачем-то поддернул спиннингом, и резкое ускорение приманки насторожило мой потенциальный трофей, который мгновенно исчез в пуклях зеленых водорослей. Чтобы спровоцировать пугливого голавлика на новую атаку, я посчитал нужным сместиться вверх по течению. Вот и сместился!
Слава тебе Господи, я не покалечился. Просто провалился ногой в скрытую травой ямищу, по инерции полетел вперед и свалился с невысокого, в общем-то, обрывчика в те самые прохладные воды моей любимой речки Истры.
Ни спиннинг, ни катушка не сломались, мобильник остался в кармане жилетки; две коробочки с блеснами, все-таки выскочившие из сумки, и слетевшая с головы бейсболка, благополучно были подобраны с поверхности воды, пока их не унесло течением; и главное – в своем полете-кувыркании я умудрился не напороться на торчащий по диагонали к воде ствол дерева, заостренный в виде заточенного карандаша, по-видимому, стараниями бобров …
Мой смех разом оборвался, когда я увидел этот кол, белеющий из-под нависшей над водой травы. Каким образом я умудрился миновать его во время падения? А если бы не миновал?! Так и повис бы на нем, и хорошо, если реставрирующие мост рабочие услышали бы мои крики-хрипы…
Впрочем, сколько уже в моей жизни случилось, или не случилось, таких вот «если бы»!? Во всяком случае, не меньше, чем в жизни любого другого человека, который не сидит сиднем дома перед телевизором и компьютером, а любит, как и я, путешествовать, охотиться, рыбачить. Если вспомнить, на той же Истре столько со мной случалось всякого, мягко сказать – «непредвиденного», что узнай хотя бы о половине тех приключений жена, то под угрозой развода не пустила бы меня одного на любимую речку.
Хотя, что значит «не пустила бы»?! Можно подумать, я стал бы у нее разрешения спрашивать! Вот и сегодня, проснувшись, когда моя благоверная уже упорхнула на работу, и пару часиков побездельничав, я осознал, что выходной пропадает совершенно бездарно. Меня словно что-то подтолкнуло и, быстро собравшись, я еще через полтора часа уже брел по берегу реки с собранным спиннингом. Так же, как шел и сейчас, только теперь мои брюки и кроссовки были насквозь мокрыми.
На ходу все-таки соизволил позвонить благоверной, «обрадовав», что нахожусь на рыбалке, но и, успокоив, что уехал один, а значит, особо не задержусь и главное – вернусь домой почти трезвым…
Я слегка торопился, хотел побыстрей оказаться на одном из самых моих любимых мест на реке и там выжать вещи, ну и перекусить, да пивка выпить. Тропинка вилась вдоль берега, заросшего высокой травой, в которой имелись редкие проходы, протоптанные к воде рыбаками.
К моему любимому месту прохода как такого не имелось, поэтому-то про него почти никто не знал. Увидеть его можно было лишь с воды или с противоположного берега, но там никто не ходил из-за сырости и даже заболоченности. С моего берега место скрывалось за тремя растущими почти вплотную друг к другу ивами и густыми зарослями крапивы между ними, пробраться сквозь которые, можно было лишь, зная пару неожиданных поворотов.
Когда-то я раскрыл «тайну трех ив» своей будущей благоверной. Она никак не ожидала обнаружить в общем-то достаточно людном месте такой уютный, тихий уголок, со всех сторон укрытый от посторонних глаз, и в такой неожиданно интимной обстановке не смогла устоять против бурного проявления моих чувств…
Рыбалка на поплавочную удочку под теми ивами тоже всегда доставляла удовольствие. Берег был слегка обрывист, от края до воды – около метра; но зато там имелась достаточно просторная и ровная площадка, на которой даже вдвоем не было тесно; забрасывать удочку ветви деревьев не мешали, а попавшаяся рыба без труда заводилась в подсачек на длинной ручке. Омут под берегом, кстати, был довольно глубокий, соответственно и рыбка в нем водилась немаленькая: подлещики, крупная плотвица, окуни-горбачи.
К сожалению, именно водилась, то есть, ловилась в былые времена, когда Истра не мелела до такой безобразной степени, как в последние четыре-пять лет. Правда, и я к ловле на поплавочную удочку заметно охладел. Спиннинг – вот самая интересная, самая спортивная снасть; на него и трофеи попадаются посолидней, и сама спиннинговая рыбалка, не в пример другим, динамичней и азартней. Но все же в те самые былые времена ловля на обычную бамбуковую удочку под тремя ивами доставила мне немало изумительных, незабываемых мгновений.
И еще одно. Метрах в семидесяти выше по течению, где река делала небольшой изгиб, имелся песчаный пляжик, на который после посещения Ново-Иерусалимского монастыря и скита патриарха Никона приходили верующие, чтобы совершить омовение. Считалось, что искупавшийся в этом месте, на целый год убережет себя от всех болезней. Большинство из приходивших были немолодые женщины, но приводили они с собой и девушек, заставляя приобщавшихся к вере скромниц тоже раздеваться и купаться в Йордани – так река называлась по церковному.
От моего, скрытого в зарослях места, до того пляжика было немного далековато, но юношеское воображение дорисовывало детали, и сколько же поклевок я прозевал из-за тех купающихся скромниц!
С тех пор минуло лет пятнадцать, скит патриарха Никона отреставрировали, от него к реке провели дорожку, а на берегу соорудили деревянный мосток, чтобы верующим удобней было совершать свои обряды-омовения. Полюбилось это место и молодоженам, и теперь редкая местная свадьба обходилась без посещения Истры-Йордани под патриаршим скитом…
Вот и сейчас, приближаясь к очередному изгибу реки, я увидел разодетую толпу молодежи и впереди невесту – всю в белом и жениха – в черном. Радостные возгласы, фотокамеры, цветы, шампанское, белые пластмассовые стаканчики… Кто-то окликнул меня, предлагая выпить за здоровье молодых, но я лишь пожал плечами и показал на спиннинг, мол, рыбалка всего важней.
Потом поймал взгляд невесты – вылитой куклы и очень пожалел, что вступающие в брак не переняли традиции верующих, то есть, голышом купаться в реке для сохранения здоровья. Ох, было бы на что поглазеть! А потом встретился взглядом с женихом и сразу отвернулся. Но и мгновения хватило, чтобы, во-первых, отказаться от мысли подглядывать за купающимися молодыми и, во-вторых, задаться вопросом, как молодая, красивая девушка умудрилась выбрать в спутники жизни такого «симпатягу»? Фрак и рубашка жениха казались гораздо светлее его густой черной шевелюры, такого же цвета косматые брови налезали на маленькие глаза, короткие коричневатые волосы росли не только на подбородке и верхней губе, но и на щеках и даже на носу с раздувающимися ноздрями. Если уж лицо у жениха такое заросшее, что же говорить о теле! Бедная невеста. А, может – оригиналка? Бывает же, что кто-то возбуждается от слишком толстых, либо старых, либо от таких вот волосатых уродов…
Я пошел мимо, заставив себя не оглядываться, хотя казалось, что взгляд жениха жжет затылок, и постарался переключить мысли на дальнейшую рыбалку. Впереди на реке имелось еще много симпатичных местечек, но прежде следовало сделать привал.
Вот три старых ивы, вот густая, в рост человека крапива вокруг них, два секретных поворота, короткий спуск, и я оказался на аккуратной площадочке, можно сказать, оказался в своем крохотном, защищенным от посторонних глаз мирке. Отложил в сторону спиннинг, быстро скинул сумку, рюкзачок, достал из него баночку «Ярославского янтарного», сделал несколько жадных глотков и только тогда обратил внимание на среднюю из трех ив. Примерно в полуметре от земли ствол дерева, белея сердцевиной, почти целиком сходил на конус сверху и снизу. Вокруг ваялись щепки с характерными следами бобровых зубов.
Это ж надо, куда мохнатые добрались! Глядишь, грызуны скоро и в самом городе речку плотиной перекроют.
Дерево было жалко. Росло себе столько лет, росло и вдруг пришлось по вкусу бобровым зубкам. Еще немного и свалится прямо в реку, и от моего любимого места останутся одни воспоминания...
Расстроенный, я снял кроссовки и носки, как мог, их выжал, со штанами возиться не стал, – и так уже на половину высохли. Не обуваясь, достал из рюкзака фляжку с водкой, раскладной стаканчик, бутерброды, помидор, редиску, соль. С горестным вздохом выпил пятьдесят граммов за погубленное бобрами дерево.
Я вообще деревья люблю. В детстве посадил несколько своими руками. А теперь, когда бываю на природе, люблю подойти к березке или сосне, прижаться ладонями к теплому стволу, обнять его и так постоять несколько минут, ни о чем не думая…
Бобры их вон тоже любят. Грызть!
Вновь наполнив стаканчик, я увидел букет в серебристой обертке. Течение принесло его к моему берегу. Здесь, благодаря омуту, начиналось кружение воды, и вместе с редкими опавшими листьями и веточками букет попал в этот медленный водоворот, – то отдаляясь от меня и приближаясь к основной струе, то вновь возвращаясь к берегу. Дунувший ветерок задрал обертку, предоставив моему взору пять крупных распустившихся бутона роз нежнейшего кремового цвета.
Не успел я подумать, что на месте невесты ни за что не расстался бы с такой красотой, да и не было здесь никогда традиции бросать в воду букеты, как со стороны пляжа с мостком раздались вопли, никак не похожие на радостные. Опрокинув стаканчик в рот, я привстал, чтобы посмотреть сквозь листву, в чем там дело.
Разодетые по-праздничному парни и девушки, оставив молодоженов на мостке у воды, не прекращая вопить и визжать, без оглядки улепетывали по направлению к патриаршему скиту. Странные, однако, у местных свадебные обряды! И что же молодые собираются делать дальше? Неужто, и впрямь купаться? Или…
Невеста, в колышущейся на ветерке фате, закрыв лицо руками, стояла на самом краю мостка, а опустившийся на колени жених, приподнял подол белоснежного платья, склонился к ее ногам и… Быть может, принялся их целовать?
В наступившей тишине до меня донеслось отчетливое «Хрум-хрум-хрум…»
Не отрывая взгляда от оригинальной парочки, я протянул руку назад, наткнулся на банку пива, машинально схватил ее и сделал два торопливых глотка. Отставил банку в сторону, дотянулся до рюкзака, нашарил в кармане бинокль… И вот тут-то жених отпрянул от своей куколки, плавно развернулся и бочком соскользнул с мостка в воду. Я даже всплеска не расслышал, только хрумканье продолжало свербить в ушах. А невеста, так и не убрав рук от лица, вдруг медленно, словно спиленное дерево, начала заваливаться вслед за женихом в воду, но в отличие от него, плюхнулась с оглушительным всплеском и поднятием фонтана брызг.
Зато на мостке, где она только что стояла, осталось что-то белоснежно-красное. Я поднес к глазам бинокль и движением пальца навел резкость. Белоснежной оказалась туфелька на высоком каблуке и нога в кружевном чулочке. Вернее, часть ноги (высотой от ступни до колена), в этой туфельке оставшаяся и превратившаяся во что-то наподобие заточенного карандаша, грифелем которого была заостренная кость. Ну а красным, как нетрудно догадаться, была кровь, по этому «белому карандашу» стекающая.
«Хрум-хрум-хрум-хрум-хрум-хрум…»
Я, наконец-то, обернулся на непонятный звук и в последнее мгновение увидел стремительно приближающийся к моему лицу ствол дерева…
* * *
Так сильно мои ноги замерзали только раз в жизни – прошлой осенью, в один из последних дней ноября, когда мы с другом Сергеичем приехали на Истру с ружьишками.
Откровенно говоря, это скорее можно было назвать браконьерством, чем охотой. Путевки мы не брали, да нам бы их и не выдали – на водоплавающую в это время охота уже закрыта, а на другую дичь здесь вообще никто не охотился. Но и представители охотинспекции эти места игнорировали, а нам жуть как хотелось пройтись вдоль реки по неглубокому еще снежку, в надежде поднять с лежки зайца, или с воды – не успевшую улететь в теплые края утку.
С уткой мы не прогадали. Не успели подойти к излучине реки, как стайка из четырех штук с возмущенным кряканьем взлетела из-под ближних кустов и, не набирая высоты, но, набирая скорость, попыталась скрыться. Идущий впереди Сергеич, не долго думая, вскинул ружье, отдуплетил, и летящий последним селезень, растопырив перебитое крыло, шмякнулся в воду в каком-то метре от нашего берега. Дружище с радостным криком метнулся на поиски подходящей палки, чтобы его достать, и в это время из тех же самых кустов с громким кряканьем поднялась еще одна утица. Я зацепил ее с первого выстрела, но в отличие от подбитого Сергеичем селезня, эта почти дотянула до берега противоположного. И, опустившись на воду, поплыла к ближайшим зарослям, но я, неплохо изучивший повадки хитрющих водоплавающих, прицелился и вторым выстрелом лишил ее шансов на спасение.
Однако появилась проблема, как ее доставать, – не вплавь же! Вообще-то для подобных случаев у меня в рюкзаке всегда имеется короткий телескопический спиннинг. Если подбитая утка падает в воду, мне достаточно сделать несколько забросов блесны, чтобы подцепить ее тройником и вытащить. Но в этот раз течение сразу занесло мой трофей в кусты, в которых блесна могла запутаться, и пришлось бы ее обрывать.
Оставалось доставать утку с того берега, а для этого перейти речку по мосту, что был километром ниже. Но и там мне не очень повезло: между основным берегом и затопленными кустами, где застряла кряква, оказалось метра четыре воды, причем, воды глубокой – в моих сапогах высотой по колено – не пройти. Но не бросать же птицу! Можно было попробовать выбить ее из кустов на течение выстрелом, но с такого близкого расстояние плотный заряд дроби превратил бы трофей в пух да перышки.
В итоге, я нашел под снегом ветку подлиннее, разделся снизу до трусов и полез в воду. И очень быстро об этом пожалел, потому что вода, с каждым шагом поднимающаяся выше и выше колен, была не просто холодной, я ледянее ледяной. Да и утка, как назло, застряла основательно, и я замучился ее выталкивать на открытую воду. Когда же это, наконец, получилось, и трофей отправился в свободное плавание, мне было уже не до него и вообще ни до чего. Главное – согреть окоченевшие ноги. Которыми, после воды пришлось еще сделать несколько шагов по снегу.
Я скинул куртку, бросил на снег, сам повалился на нее спиной, и принялся шапкой немилосердно растирать мои задранные вверх, несчастные ноги. Кошмар! Пытка!! И помочь некому – Сергеич где-то на той стороне застрял. Да еще и моя утка куда-то там уплывает. О ней я вспомнил, только когда ноги немного отошли. Быстро обулся и побежал вниз по течению.
Течение, кстати, было довольно сильным. Я добежал почти до моста, когда увидел мою утку – темный комочек, плывущий посередине реки. Теперь деться ей было некуда, разве что за мостом течением прибьет к противоположному берегу.
Или, если ее не присвоит кто-нибудь другой! Мне оставалось до моста каких-то метров тридцать, утка как раз заплыла по него, когда из-за ближайшей опоры появилась черная приземистая фигурка. Если бы не мелькнувший в последнее мгновение своеобразный плоский хвост, я бы подумал, что это либо собака, либо огромных размеров кошка. Но такой хвост мог принадлежать только бобру. Уже нажимая на спусковой крючок, я пожалел, что делаю это. Тем не менее, выстрел прозвучал, в тот момент, когда бобер прыгнул в воду. Когда я через пару секунд оказался под мостом то увидел лишь расплывающееся по поверхности багровое пятно.
– Ты чего, решил свою утку в дуршлаг превратить? – раздался сверху голос Сергеича.
– Да нет. По бобру сдуру стрельнул, а он сразу ко дну пошел, – объяснил я приятелю, спустившемуся с моста.
– Откуда здесь бобрам взяться?
– Да мало ли откуда… Охота-то на них закрыта, вот и расплодились…
– А зачем загубил зверюгу, если знал, что если утонет, его все равно достать не получится?
– Говорю же – в азарте выстрелил! – отмахнулся я.
– Бывает, – сразу прекратил досаждать Сергеич. – А я, погляди, какого крякового завалил!
Он скинул с плеч рюкзачок и предоставил мне на обозрение красавца-селезня:
– И по такому делу я предлагаю…
– Да я-то как раз двумя руками – за, – согласился я, не дожидаясь окончания недвусмысленной фразы. – Но не будем же мы под мостом твой успех отмечать! Тем более, я еще свою утку не достал.
– Так чего же ты ее не достаешь?! – справедливо взмутился приятель.
– Да вот, тебя ждал, чтобы помог, – слукавил я. – Подержи ружьишко, пока я спиннинг соберу.
Тем временем утку унесло за очередной поворот, добежав до которого, я увидел, что ее вот-вот вновь прибьет к противоположному берегу и затопленным кустам, в которых она могла бы застрять окончательно. Я стал забрасывать блесну, рассчитывая, чтобы, упав за утку, она при подмотке зацепила ее тройником за крыло или шею. Уже третий заброс оказался удачным, и я, потихоньку вращая катушку, стал подтаскивать к своему берегу забагренную птицу.
Но вдруг вода под ней всколыхнулась, неясная тень поднялась из глубины и взрывом вырвалась на поверхность. Леска моего спиннинга натянулась, еще пару секунд удерживала пропавшую с глаз утку и лопнула с громким щелчком. Еще мгновением раньше я успел почувствовать что-то похожее на передавшийся мне через леску, спиннинг и руки озарение или импульс. В голове словно обозначилось понятие, смысл которого был: «Не твое, не получишь, не отдам…»
– Что, блесну оборвал? – спросил подошедший Сергеич, увидев свисающий с кончика спиннинга обрывок лески.
– Оборвали. Вместе с уткой оборвали.
– Ну, да, – усмехнулся приятель. – Скажи еще, что это твой бобер оборвал.
Я вопросительно посмотрел на Сергеича, собрался сообщить ему, что, возможно, он совершенно прав, но вместо этого лишь сказал:
– Ладно, уж, давай свою водку, а то у меня ноги совсем задубели…
– А утка-то где? Что, доставать не собираешься? – недоверчиво спросил Сергеич, возвращая мне ружье и скидывая с плеч рюкзак.
– В кусты под тем берегом занесло, – выдал я более правдоподобную версию. – Доставать ее – только время терять. Лучше других пойдем искать. Но сначала выпьем. А то – ноги мои, ноги…
* * *
Говорят, чтобы не страдать от холода, надо в первую очередь держать в тепле ноги. Но вода быстрой, родниковой Истры даже летом никогда не была теплой. Купание в ней обычно заканчивалось, едва успев начаться. Сейчас, судя по окоченевшим ногам, мое купание сильно затянулось. Вернее, не купание, а нахождение в воде. Вынужденное. Очнувшись после соприкосновения моей головы с упавшей ивой, я испытал нечто вроде шока. И было от чего.
Во-первых, я находился на не берегу любимой речушки, а в какой-то не то огромной норе, не то в маленькой пещерке, наполовину заполненной водой. Свет в пещерку проникал, сквозь щель между отвесным берегом и наполовину обрушившейся площадки, на которой я недавно сидел и под которой теперь оказался, и также через неширокую полосу между водой и противоположной стороной площадки. Во-вторых, кисти моих рук оказались кем-то вставлены в расщелины двух толстых веток торчащих из воды по бокам от меня. При этом вода чуть-чуть не доходила мне до паха. В-третьих, в пещерке я был не один. Напротив меня, точно в таком же полуподвешенном положении находилась девушка в фате – та самая невеста… И, в-четвертых, я различил в сумерках, слева и справа от нее две уставившиеся на меня морды. Одна из которых принадлежала не иначе как тому самому жениху, вторая, хоть и мало чем от нее отличалась, но все-таки была не человеческой а бобровой! И в зубах у этой бобровой морды был букет цветов, завернутых в серебристую обертку.
Мне часто снятся сны, и не всегда радужные, бывают и неприятные, и страшные, и кошмарные. И бывало, что когда кошмарный сон подходил к своей кульминации, я, отказываясь в него верить, заставлял себя проснуться, и… просыпался!
Сейчас я попытался проделать то же самое, то есть зажмурился и замотал головой, приказывая себе проснуться…
– Вот мы и встретились, охотничек за ценным мехом! – прозвучало над моим ухом.
– Что происходит? – открыв глаза, хрипло выдавил я.
– У меня сегодня свадьба, – сообщил жених. – Все, как у людей. Гости, невеста в свадебном платье, первая брачная ночь… Должна была бы быть…
– Какого черта вы меня здесь держите? – мне совершенно не было дела до чьей-то там свадьбы. – У меня ноги замерзли!
– Могла бы быть. Первая брачная ночь, – никак не отреагировал на мои крики жених. – Если бы не тот твой выстрел…
– Какой выстрел?! Я на рыбалку приехал!! Отпускай, давай! – Я рванулся, но только причинил рукам боль. – И девушку отпустите! Она вон тоже…
Перед моими глазами вдруг возник мосток и на нем то, что осталось от невестиной ноги.
– Она же… Ты же у нее ногу… отгрыз?
– Это чтобы привлечь твое внимание, пока моя бобриха доканчивала дело с деревом…
Бобриха вытащила лапами изо рта букет и, показав огромные зубищи, издала то самое «хрум-хрум-хрум».
– Нога деревянная была, – подала голос невеста. – Протез.
Я вновь замотал головой в надежде проснуться. Но какой там сон! Стал бы я спать, будучи погруженным в холоднющую воду, да еще в обществе говорящих бобров и невесты с отгрызенной ногой!
– А ты с ним, поди, целовалась? – задал я глупейший в подобной ситуации вопрос.
– Я не знала…
– Что там было знать?! – перебил невесту жених. – Кому она, одноногая нужна? Она и мне не нужна. А вот тебе…
– Да что здесь происходи-то, в конце концов! – вновь перешел я на крик.
– Кричать – бесполезно! – спокойно сообщил жених-бобер. – Ты, охотничек, себе по-другому помочь сможешь. И себе, и девушке, и моей бобрихе…
– Как – по-другому?
– Как? – переспросил он и замолчал, будто размышляя над собственным ответом. – А вот послушай.
Своим выстрелом тогда, в ноябре, ты мог прервать одну из ветвей рода бобров. Моего рода, который населяет эти места многие сотни лет, и который так и не был истреблен людьми даже в самые голодные времена…
– Уверен, что мне все это не снится, – не выдержал я его монотонного повествования. – Но почему ты разговариваешь? Причем, разговариваешь точно так же, как и я, с той же интонацией… Ты – мутант, да?
– Я – результат вмешательства человека в жизнь бобра.
– То есть, человек научил тебя говорить…
– Научил говорить? – мне показалось, что бобер усмехнулся. – Он сделал гораздо большее! Он образовал новую бобровую ветвь, потомком которой я и являюсь, и которую ты почти оборвал своим идиотским выстрелом!
– Может, все-таки объяснишь? – попросил я. Конечно, в моем положении выслушивать бредни мутирующего грызуна было верхом идиотизма, но дело в том, что я нащупал ногой под водой какой-то корень и теперь пытался приноровиться, чтобы, оттолкнувшись от него, подняться из воды и освободить застрявшие в расщелинах руки.
– Да. И тебе, и ей, – бобер кивнул на дрожавшую от холода невесту, – надо все объяснить и тем самым вас подготовить.
Корень под моей ногой, оказался довольно шатким, надо было придумать что-нибудь еще, а пока – послушать, что там собирался объяснять нам с невестой ее жених.
– Впервые это случилось с моей прабабкой, – стал рассказывать тот. – В то время среди людей шла война, была разруха, и по сравнению с нами – бобрами, жили они впроголодь. Поэтому многие старались, как можно больше пользоваться дарами природы: собирали грибы, ягоды, ловили рыбу, добывали птицу и зверя. Зверя добывали не ружьями, а силками да капканами.
Жил в то время в округе деревенский рыжеволосый дурачок-переросток по прозвищу Игорюня. Люди его не жаловали, всячески потешались над Игорюней, издевались. Поэтому, когда наступали теплые деньки, уходил дурачок из своей деревни в лес, в самую глухомань и жил там поблизости от ручья и плотины, которой мы, бобры, этот лесной ручей перекрыли. Ночевал в шалаше, питался тем, что добывал своими руками в лесу, да все за нашей бобровой общиной подглядывал. Нравилась Игорюне наша жизнь, со временем он даже вместо шалаша соорудил себе хатку наподобие бобровой.
И вот как-то раз попалась рыжему дурачку в капкан молодая бобриха. Пружина капкана сломала ей правую заднюю лапу. Но убивать бобриху Игорюня не стал, а притащил к себе в хатку, лапу залечил, выходил… А потом стал с ней совокупляться, как бобер совокупляется с бобрихой, и как мужчина – с женщиной. Остальные бобры боялись человека и ничем не могли защитить свою соплеменницу. А человек, обделенный раньше вниманием женщин, теперь день и ночь занимался любовными утехами с бобрихой.
Наступили холода, но Игорюня и не думал возвращаться, как в прежние годы, в родную деревню. Хоть и был он дурачком, но понимал, что среди людей не будет ему житья вместе с полюбившейся бобрихой. А бобриха тем временем принесла потомство – четырех бобрят. Которые стали расти в хатке вместе с ней и человеком. Однако зима в тот год выдалась слишком суровой, и если бобры питались ветками деревьев, то человеку была необходима другая еда.
Первое время Игорюня наведывался по ночам в свою и соседние деревни и, уподобляясь лисе, пытался стянуть там хоть какую-нибудь еду. Но деревенские и без того бедствовали, и поживиться ворюге удавалось немногим. Да еще и не повезло дурачку – угодил он ногой в капкан, поставленный людьми на зверя. Из капкана он освободился, но до своей укрытой в дебрях леса хатки, истекающий кровью и обессиленный, еле-еле добрался. Благо шедший всю ночь снег надежно замел следы, по которым его могли бы выследить деревенские жители.
Пока нога зарастала, ходить Игорюня не мог, а с голоду умирать не хотелось. Сначала он, отгоняя немного подросших бобрят, питался молоком их матери. Потом перешел и на самих детенышей, одного за другим сожрав всех четверых. Материнский инстинкт бобрихи оказался слабее чувств, привязавших ее к человеку-мужу…
Игорюня поправился, и по-прежнему оставался жить вдвоем с бобрихой в хатке. Но теперь в рацион своего питания стал вносить и обитающих в округе бобров, на которых охотился и по прошествии времени, без мяса которых не мог больше обходиться. Бобры не были обучены оказывать сопротивление человеку, а хорошенько спрятаться у них не получалось. Слишком ловким и находчивым оказался дурачок, который своими повадками и образом жизни становился все больше и больше похожим на бобра. Только бобра – хищного!
И поэтому, когда наступила весна, и половодье залило лес, бобры мирные (те, которые выжили) покинули обжитые места и ушли неведомо куда. Остались у плотины через ручей только Игорюня со своей бобрихой. Которая летом вновь принесла приплод из четырех бобрят. К тому времени обобрившийся человек сильно истосковался по любимой пище – сладкому бобровому мясу. Но сразу пожирать потомство он не стал. Первые две с половиной недели вместе с бобрятами сосал у бобрихи из груди молоко. Когда молоко иссякло, и потомство начало становиться более-менее самостоятельным, переходя на питание ивовыми ветками, Игорюня сожрал первого, самого упитанного бобренка. Остальным – соорудил ошейники из стальной проволоки, посадил на приивязь и стал подкармливать обычной для них растительной пищей.
Бобриха-мать оставалась безучастной к судьбе своих детенышей. А человек-отец думал лишь о том, как насытить свой желудок, и через несколько дней сожрал живьем еще одного подросшего бобренка. Прошло еще несколько дней, и третий плод боброво-человеческой любви превратился в деликатес для отца-каннибала. Затем очередь дошла до четвертого. Прожившего дольше, чем два его брата и сестра, заживо съеденные у него на глазах. И оскалившего свои окрепшие резцы на того, кто также собирался его сожрать. И не только оскалившего, но укусившего за протянутую руку своего кровожадного родителя.
Это была первая кровь, мизерная месть за все несчастья, что принес Игорюня бобровому племени. Но запах этой капли словно разбудил бобриху. И когда тот, с кем она больше года прожила под одной крышей, приготовился расправиться с ее последним отпрыском, чтобы затем съесть, бобриха прыгнула на него, сбила с ног и вмиг перегрызла горло…
– Значит, загрызла она человека, – нарушил я возникшую паузу, глядя не на рассказчика, а на бобриху, что не сводила с меня глаз, держа в своих кошмарных зубах завернутые в обертку розы.
– Да, – подтвердил бобер-жених. – И оставшийся в живых бобренок ей помог. Это был мой дед. Вместе с бобрихой-матерью они перегрызли дерево, к которому была привязана проволока его ошейника, а затем отыскали родственное бобровое поселение и примкнули к нему. К сожалению, от самого ошейника моему деду избавиться не удалось – бобровые зубы и лапы оказались не способны справиться с железом, над которым потрудился человек. Через некоторое время ошейник задушил деда, ведь Игорюня не рассчитывал, что детеныш-бобер вырастет. Но все-таки мой дед успел оставить потомство. Из которого выжил лишь один бобер, да и то хромоногий от рождения. Им был мой отец…
– Но откуда ты все это можешь знать? – не удержался я от вопроса.
– Скажу чуть позже, – пообещал бобер и продолжил рассказ. – Отец всю свою жизнь стремился завести и вырастить свое потомство. Потомство рождалось, но в скором времени все помирали, – такую вот наследственность оставил бобрам Игорюня. И все-таки под старость один из его детей выжил – такой же хромой на правую ногу, как отец и дед, но выжил. Этим выжившим стал я…
– Но ведь ты не хромаешь… – во второй раз за все время подала вдруг голос невеста.
– Не хромаю, – согласился бобер. – Благодаря вот ему, – он кивнул на меня и сразу стал рассказывать дальше.
– Моя хромота пропала после твоего выстрела, там, под мостом. Но попавшая в тело дробь, лишила меня возможности производить потомство. И помнишь, когда чуть позже ты пытался вытащить подстреленную утку на спиннинг, у тебя ничего не получилось? Помнишь?!
– Я все прекрасно помню…
– Так вот, это я оборвал твою леску и завладел уткой с блесной в ее крыле. А еще в тот момент я завладел частичкой тебя.
– Как это? – усомнился я. – Такого просто быть не может.
– Как видишь, – может. В тот момент ко мне пришло знание истории моих предков, которую я сейчас рассказал. Но если когда-то дурачок Игорюня почти превратился в бобра, то после твоего выстрела и той возникшей связи через натянутую леску, бобер стал превращаться в человека. Я увеличился в росте, научился ходить прямо, во многих местах лишился волос; мой хвост значительно уменьшился; у меня появилась способность говорить, как говоришь ты; я в одно мгновение узнал то, что знаешь ты; и я могу внушить тебе то, чего хочу я…
– Невозможно!!
– Но ты ведь приехал сегодня на речку. И ты пришел на то самое место, которое подготовила моя бобриха. А я именно на сегодня назначил свою свадьбу. И вот теперь мы все вместе здесь, так как я и хотел.
– Но зачем? Зачем все это?! – закричал я.
– Ради потомства, – ответил бобер.
– Я не понимаю….
– Ты превратил меня в евнуха! – повысил голос бобер. – Но я стал частичкой тебя, а ты – частичкой меня. Поэтому если моя бобриха принесет от тебя потомство, я буду считать, что это и мои дети…
– Это невозможно!
– Игорюня так не считал…
– Но я не деревенский дурачок! Я никогда не смогу заняться этим с… с бобрихой!!!
– У тебя нет выбора, – возразил бобер. – У вас обоих нет выбора. Смотри, какая у нас красивая невеста. В подвенечном платье, в фате… Вылитая кукла… Она сделает все, чтобы возбудить тебя. У вас, людей для этого существует много разных способов. Ты обязательно возбудишься, но в последний момент, когда дело дойдет до кульминации, прольешь свое семя не в женщину, а в мою единственно настоящую невесту, которая готова и ждет этого. И только после этого мы вас отпустим…
– Но это невозможно!!! – закричали мы с невестой в один голос.
– Игорь, ты живой? – раздалось вдруг откуда-то сверху.
– Да! Да! – ответил я, узнав голос жены. – Я здесь, здесь!
Бобер, оскалив зубищи, прыгнул на меня, бобриха – на завизжавшую невесту, а я, вложив всю силу, оттолкнулся ногой от подводного корня, рванулся вверх и ударился головой о земляной потолок, который мгновенно обрушился на всех нас.
Под его тяжестью я полностью погрузился в воду, но мои руки уже были свободны, и я отчаянно замахал, забултыхал ими, отталкивая от себя воду и землю, стремясь вырваться на поверхность. И вырвался! И увидел прямо перед собой такую же барахтающуюся свою благоверную. Я вцепился в ее руку, потащил к берегу, схватился за свисающие корни деревьев, потом – за толстую ветвь поваленной ивы, благодаря которой мы и выбрались из воды…
* * *
Я стоял на обрывистом берегу, смотрел вниз на грязную воду, закручивающуюся в водоворот, трясся крупной дрожью и не мог вымолвить ни слова. Вместо меня говорила моя благоверная:
– Я как чувствовала, как чувствовала! Ты позвонил, сказал, что все нормально, но меня будто подтолкнуло что-то! Я ведь уже домой вернулась – на работе стали тараканов морить, вот всех и отпустили. Взяла свой спиннинг и сюда приехала. Подумала, пойду вверх по течению и где-нибудь в этих местах с тобой встречусь, сюрприз сделаю. Дошла до наших трех ив, смотрю – всего две стоят, а третья повалена. Дай, думаю, наше место проверю. Спустилась, смотрю – твой спиннинг валяется, кроссовки, рюкзак, а площадка полуобвалилась. Как я испугалась! Подумала, что ты упал, утонул… Но вдруг из-под земли крик услышала… А потом подо мной берег совсем рухнул, и я вместе с ним…
– Б-б-бобры… – выдавил я сквозь стучавшие зубы.
– Вот же грызуны проклятые! Такую липу погубили. И от места нашего только воспоминания оставили. Это тебе еще повезло, что не поломал себе ничего. И мне тоже повезло! А что спиннинги утонули – ерунда…
– Н-н-н-невеста…
– Что – невеста? – нахмурилась моя благоверная.
– Г-г-г-где, н-невеста?
– Все невесты и женихи там, под патриаршим скитом. Пойдем и мы под скит, одежду прополощем и хоть на солнышке погреемся, а то я смотрю, ты задубел совсем…
Она взяла меня под руку и повела по тропинке по направлению к скиту патриарха Никона. Меня продолжало всего колотить, ноги еле слушались. А мысли были только о том, что вот сейчас на деревянном мостке, куда выходят молодые, и я, и моя благоверная увидим огрызок ноги в белоснежной туфельке невесты.
Но когда мы подошли к мостку, он оказался пуст. И лишь немного ниже по течению, в омутке медленно кружил на поверхности воды завернутый в серебристую обертку букет из пяти кремовых роз.


"Настоящая фантастика - 2009"
Дополнительная кнопочка для закрытия спойлера снизу после просмотра всей закрытой спойлером информации
На охоте и рыбалке, чтоб не чудились русалки, никогда не пейте водку на жаре! (c)

Di_Mok  АВТОР ТЕМЫ
Эксперт PHP
Эксперт PHP 

Следующая страница

 

Вернуться в Форум для любителей литературы (прозы и поэзии)

  • Похожие темы
    Ответов
    просмотров
    Последнее сообщение
  • Блок специализированной информации форума Кировского района ( ограниченная навигация и спецссылки )